8. СТРАННЫЙ СОН ПОЭТА О «ТРЕХЭТАЖНОМ ДОМЕ».

Ориентировочное время чтения: 17 мин.
 
Ссылка на статью будет выслана вам на E-mail:
Введите ваш E-mail:

Следующие три октавы повествования вызывают тревогу читателя.

 

Дня три тому, туда ходил я вместе

С одним знакомым, перед вечерком:

Лачужки этой нет уж там. На месте

Ее построен трех-этажный дом.

Я вспомнил о старушке, о невесте,

Бывало, тут сидевших под окном,

О той поре, когда я был моложе,

Я думал: живы ли оне? — И что же?

(Октава 24)

 

Мне стало грустно: на высокий дом

Глядел я косо. Если в эту пору

Пожар его бы охватил кругом,

То моему б озлобленному взору

Приятно было пламя.

(Октава 25)

Здесь возникает много вопросов. Что могло стать причиной «озлобленного взора» поэта и почему он не возражает против пожара в «трех-этажном» доме?

 

А.Селянинов в монографии «Тайная сила масонства» пишет: «Кроме административных должностей в масонстве существуют еще масоны различных степеней. Первая степень носит название ученика, вторая — товарища, третья — мастера. Эти три степени образуют так называемое «синее» или «Иоанновское» масонство. Кроме этих степеней в федерации «Великий Восток» имеется еще тридцать степеней, однако в обиходе оставлено только пять: восемнадцатая, тридцатая, тридцать первая, тридцать вторая и тридцать третья. От остальных сохранены только названия и номера… Тридцать три степени посвящения только оттолкнули бы адептов; они и без того жалуются на обилие вздора, которого они не понимают. Посему двадцать пять степеней были уничтожены, но их названия и номера были сохранены в ритуалах на всякий случай, про запас, как пустые этажи масонского здания, в которых при надобности можно снова жить.

 

Кроме того эти степени представляют еще и то преимущество, что сбивают с толку непосвященных и затрудняют изучение масонства со стороны, заставляя исследователей даром тратить силы и время» (Ист.19, с.12).

 

Выше было показано, что Пушкин недолгое время находился в кишиневской масонской ложе «Овидий». Естественно, как и все другие адепты, он был принят лишь в «ученики», а его природная любознательность в отношении всей структуры масонства неминуемо должна была вызвать в среде «посвященных» братьев «законное» возмущение. Почему? На этот вопрос мы можем найти ответ у А.Селянинова:

 

«Непосвященный, став учеником, не имеет ни положения, ни прав прочих масонов, хотя в этом стараются его разубедить и хотя все масоны прочих степеней завут его «братом». Тайное общество учеников, составляющее одно целое со всей масонской организацией, в то же время управляется ею и в нее проникают все общества выше его находящиеся. Ученики могут находится лишь в определенной части «храма» (так называют масоны места своего собрания), но все масоны высших степеней могут входить туда беспрепятственно. Ученикам и товарищам даже запрещается собираться одним без присутствия мастеров» (Ист.19, с.14).

 

Ну как, могло ли свободолюбивого Пушкина устраивать такое «трех-этажное здание»?

 

«Ученики и товарищи могут заниматься только под ближайшим руководством мастеров; таким образом, они уже с самого своего вступления в братство окружены опытными масонами, которые между собой образуют другие тайные общества (тайные потому, что доступ туда ученикам и товарищам запрещен), и разум которых уже прошел соответствующую подготовку.

 

Мастера же, в свою очередь, действует под наблюдением и невидимым вдохновлением других «братьев», которые, в свою очередь, так же господствуют над ними, как они над учениками.

 

Таким образом, мастера и масоны высших степеней находятся по отношению к товарищам и ученикам в таком же привилегированном положении, в каком находятся вообще все масоны по отношению к непосвященному миру (т.е. масоны свободно проникают в непосвященный мир, а непосвященный мир не может проникнуть в масонские ложи). Непосвященный мир вынужден терпеть соприкосновение с масонами (так же, как ученики принуждены терпеть соприкосновение с высшими степенями), а в то же время он не может видеть, что они делают в своих ложах.

 

Итак, масоны высших степеней могут распространить свое невидимое руководство на тайное общество учеников таким же образом, как все масонство может распространять свое влияние на непосвященный мир. Таким образом ученикам свыше передается воля, которую они не видят.

 

Благодаря такому плану каждый масон, получая свыше внушение от высших степеней, в то же время исполняет по отношению ко всем степеням, ниже его стоящим, ту же роль, что исполняет все масонство вообще по отношению к непосвященному миру».

 

Еще одно важное замечание:

«Степень дается не на один год, как административные должности, а навсегда, ибо степень связана с известным посвящением, которое нельзя уже отнять, раз оно дано. Между прочим, их ни во что особенное не посвящали, и потому масон всякой степени, если выходил из масонства, не мог его предать, ибо знал не больше того, что мог знать унтер-офицер об общем расположении и действиях всей армии» (Ист.19, с.16-17).

 

Работа А.Селянинова, написанная в 1911г., ставила целью раскрыть главную «тайну»масонства и показать основные причины эффективности этой организации. По нашему мнению, автору не удалось выполнить поставленной перед ним задачи, хотя фактология, приведенная в монографии, представляет несомненный интерес. Главная причина неудачи автора — отсутствие в его исследованиях методологии при анализе используемой фактологии и потому он вынужден лишь довольствоваться догадками типа: «По-видимому, цель, к которой стремится руководящая масонством сила, настолько огромна, что ей приходится разбить ее на частные цели и давать масонствам каждой эпохи и каждой страны отдельные задачи и назначения».

 

Пушкин методологией познания мира владел в совершенстве и, несмотря на запрет, существовавший в ложах по изучению всей структуры масонства, главные цели руководства определил верно: установление мирового господства. Осознал он и могущество этих сил, и отсутствие в России реальных структур государственного уровня, способных им противостоять. Отюда его «косой взглд» и «озлобленный взор» на будущий «трех-этажный дом», неизбежность строительства которого он с грустью предвидел.

 

Странным сном

Бывает сердце полно; много вздору

Приходит нам на ум, когда бредем

Одни или с товарищем вдвоем.

(Конец октавы 25)

 

Во времена Пушкина слова «товарищ» и «приятель» не были синонимами. Они несли различную понятийную нагрузку. По словарю Даля слово «товарищ» вы найдете только в разделе слова «товар»: «Ровня в чем-либо, односум, соучастник в чем; клеврет, собрат, помощник, сотрудник. Отсюда: товарищ министра; торгового дома товарищи; в вербованных полках рядовой назывался товарищем.» (Отсюда, видимо, и вторая степень в трех-этажном доме масонства получила название «товарищ»: авт.). Слово «приятель» по Далю вы найдете в разделе слова «приятный», а пояснение к нему соответствует тому понятию, которое мы обычно вкладываем в слова «товарищ» и «приятель», не различая их понятийной нагрузки. «Приятель» — приязненный кому человек, доброжелатель, милостивец, друг (обратите внимание, по Далю «товарищ» и «друг» не синонимы), близкий, свой человек, коротко знакомый и дружный; с кем сошелся по мыслям и знаешься».

 

Пушкин в словах был «точен и опрятен». Если в 25 строфе он употребил слово «товарищ» (хотя рифма не была бы нарушена и словом «приятель»), следовательно он хотел донести до читателя определенную информацию, соответствующую его уровню понимания. Пушкин при вступлении в ложу «Овидий» был посвящен в «ученики». «Ученики» имели право общаться только с «товарищами». Даже выйдя из ложи, посвященный был обязан хранить тайну посвящения, и Пушкин формально этот порядок не нарушил. Вставив вместо «приятель» слово «товарищ», он приоткрывал тайну архитектуры «трех-этажного» дома, но придраться к нему было невозможно. Тот, кто попытался бы его обвинить в разглашении тайны посвящения, должен вскрыть различие в понятийной нагрузке слов «приятель» и «товарищ». Масон любой степени посвящения не имеет права вникать в понятийную нагрузку той терминологии, которой пользуются в рамках масонских структур. Если бы каждый масон пошел по этому пути, то все стройное трехэтажное здание масонства (первые три этажа: ученики, товарищи, мастера и далее три по 33 этажа — всего 99 ступеней) рухнуло бы как карточный домик. Пушкин на роль рядового в вербованном полку масонской армии не годился, поскольку обладал целостным мировосприятием, а мера его миропонимания превосходила меру миропонимания тех, кто через масонство стремились к управлению миром. Масонским вздором на уровне бездумного солдата мафии Пушкин заниматься не мог. От важного чина иудейского пророка, «добровольно» берущего на себя «обязательства протагонизма» (по терминологии Гефтера), он решительно отказался еще в 1826 г. Опасность силы, направляющей масонство на разложение государственных структур любых народов, поэт осознавал глубже, чем любой из своих современников. Что ему оставалось делать? Будучи вещим и честным перед народом, он разоблачал и само масонство, и силы, стоящие за ним. Пушкин делал это тонко и мастерски, вызывая у «посвященных» зубовный скрежет бессилия и заставляя их тратить много энергии на заделку изоляции в оголенных проводах истории (искажения, дописывания подлинных текстов Первого Поэта России). Формально в нарушении масонских тайн Пушкина было не обвинить, поскольку ассоциативные связи языка вне формальной логики, на которую опирается Воланд (Варфоломей — «Уединенный домик на Васильевском»).

 

Понимал ли Пушкин опасность такой работы? Еще как понимал!

 

Тогда блажен, кто крепко слово правит

И держит мысль на привязи свою,

Кто в сердце усыпляет или давит

Мгновенно прошипевшую змею;

Но кто болтлив, того молва прославит

В миг извергом…

(Октава 26)

 

По словарю Даля, «изверг» тот, кто заслуживает быть изверженным из общества. Вот почему Пушкин в «Домике в Коломне» не болтлив, мысль держит на привязи, а когда «непонимающие» щадят его самолюбие, он не сердится и молчит. Поразительно в этих строчках еще и то, что в них Пушкин поднимается в вопросах управления мыслью до уровня индийских махатм. В Индии говорят: «Нужно помнить, что мысль, как это ни покажется странным, — живое существо со своим характером, привычками, капризами. Так, например, она не любит, чтобы разбирали механику ее. Тогда она перестает быть таинственной, неосязаемой, невидимой, а лишь при этих условиях она и может бесконтрольно воздействовать на нас. Вот почему мелочам, мыслям, скребущим сердце, надо уметь сказать, как некогда в детстве надоевшим кошкам: «Брысь!»

 

Уровень медитации целиком зависит от воспитания мысли. Нужно учить ее (а это далеко не просто) искусcтву непрестанного и непрерывного восхождения» (Ист.46, с.11).

 

Прекрасно зная историческое прошлое России, великий мастер художественного слова обладал способностью проникать в ее будущее («Я воды Леты пью» — октава 26). В этих словах ответ «большому знатоку современного масонства» Н.Берберовой, которая с самоуверенностью, присущей бездумному солдату мафии, «вещает»: «И Пушкина в XXI веке никто читать не будет, как французы не читают дивных поэтов XVI века» («Книжное обозрение», 35, сент. 1989 г.). Правда, сама она честно призналась, что не брала Пушкина в руки лет 40. А если бы взяла, то может и поняла бы разницу, которая существует меж французскими поэтами и Пушкиным.

 

«Некто у нас сказал, что французская словесность родилась в передней. Это слово было повторено и во французских журналах и замечено как жалкое мнение (opinion deplorable). Это не мнение, но истина историческая…: Марот был камердинером Франциска I-го, Мольер — камердинером Людовика XIV; Буало, Расин и Вольтер (особенно Вольтер), конечно, дошли до гостинной, но все-таки через переднюю. Об новейших поэтах и говорить нечего: они, конечно, на площади, с чем их и поздравляем. Влияние, которое французские писатели произвели на общество, должно приписать их старанию приноравливаться к господствующему вкусу, к мнениям публики. Замечательно, что ни один из известных французских поэтов не выезжал из Парижа. Вольтер, изгнанный из столицы тайным указом Людовика XV, полушутливым, полуважным тоном советует писателям оставаться в Париже, если дорожат они покровительством Аполлона и бога вкуса.»

 

«Публика (о которой Шамфор спрашивал так забавно: сколько нужно глупцов, чтобы составить публику?) — невежественная публика была единственною руководительницею и образовательницею писателей. Когда писатели перестали толпиться по передним вельмож, они (писатели) обратились к народу, лаская его любимые мнения, или фиглярствуя независимостью и странностями, но с одною целью: выманить себе репутацию или деньги. В них нет и не было бескорыстной любви к искусству и к изящному: жалкий народ!» (Ист.2, с.376-377).

 

Кого-то из современных наших поэтов-перестройщиков мне напоминают эти меткие характеристики Пушкина, данные французским поэтам — вдохновителям Великой Французской революции.

 

«Специалистка по масонству» может возразить: «Фи! это же проза! А я говорила о стихах». Можно и в стихах:

 

Новейшие врали вралей старинных стоят —

И слишком уж меня их бредни беспокоят.

Ужели все молчать да слушать? О беда!..

Нет, все им выскажу однажды завсегда!

О вы, которые, восчуствовав отвагу,

Хватаете перо, мараете бумагу,

Тисненью предавать труды свои спеша,

Постойте — наперед узнайте, чем душа

У вас исполнена — прямым ли вдохновеньем

Иль необдуманным одним поползновеньем,

И чешется у вас рука по пустякам,

Иль вам не верят в долг, а деньги нужны вам.

Не лучше ль стало б вам с надеждою смиренной

Заняться службою гражданской иль военной,

С хваленым Жуковым табачный торг завесть

И снискивать в труде себе барыш и честь,

Чем объявления совать во все журналы,

Вельможе пошлые кропая мадригалы,

Над меньшей собратьей в поту лица острясь,

Иль выше мнения отважно вознесясь,

С оплошной публики (как некие писаки)

Подписку собирать — на будущие враки…

«Французских рифмачей суровый судия…»

(Ист.34, с.270).

 

Полагаю, что подобные стихи будут долго читать в России, по крайней мере, до тех пор, пока «новейшие врали», чье место за винным или табачным прилавком за пределами России, не переведутся в нашей литературе.

 

Однако последуем совету Пушкина и пока оставим эту тему, хотя она и сейчас не менее актуальна, чем в 30-е годы прошлого столетия.

 

Ведь нынче время споров, брани бурной;

Друг на друга словесники идут,

Друг друга режут и друг друга губят,

И хором про свои победы трубят!

 

Очень современно! А ведь это 16-я октава «предисловия» «Домика в Коломне».