Э.Т.А. Гофман: немецкий сказочник и фантаст скрытой правды

«Где мера – там и человечность. Что сверх меры – то от лукавого».

Э.Т.А. Гофман «Церковь иезуитов в Г.»

 

«Бывают чудеса, в которых, по внимательном рассмотрении,

можно подметить довольно яркое реальное основание»

М.Е. Салтыков-Щедрин «История одного города»

Предисловие

«Золотой горшок»: двойственность сил стихий в алхимической призме

«Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»: «маленькие люди» и социальная магия толпо-«элитаризма» в действии

«Выбор невесты»: выбор толпы

«Песочный человек»: пагуба трансгуманизма и одержимости

«Щелкунчик и мышиный король»: рождественская победа над интернацизмом

«Эликсиры дьявола»: протодетектив о проблемах культуры познания, творчества, исторически сложившегося христианства и античности

«Повелитель блох»: отрешение от эзотеризма и победа Любви

Послесловие

 

Предисловие

Наследие многих писателей, неугодных толпо-«элитарному» укладу общества, зачастую искажается намеренно различным тиражированием ложных представлений о них и вбросами их в общество в качестве официозных. Но есть и другие писательские наследия, умалчиваемые заправилами толпо-«элитаризма» в силу не только характера писательского наследия, но и из-за того, что само оно оказывается достаточно мощным, чтобы стать основой для развития творческого потенциала писателей следующих поколений. Таким является творчество немецкого писателя, композитора и музыканта Эрнста Теодора Амадея Гофмана – писателя, который разоблачал не только толпарей-филистеров, но и другие несправедливости толпо-«элитарного» социального уклада. Его влияние на русскую литературу в силу обстоятельств оказалось настолько велико, а популярность в России была настолько огромной, что ещё в девятнадцатом веке литературный критик В.П. Боткин в газете «Молва» писал:

«Порадуйтесь, Гофман не умер! Знаете? <…> Гофман, с которым так тесно сблизила вас живая, увлекательная повесть о его жизни и сочинениях: он жив! Смерть его казалась мне всегда сомнительной; недоконченные биографии Крейслера и кота Мурра тешили меня темною надеждою на продолжение, и вот надежда моя сбылась: Гофман точно не умер. Распустив ложный слух о своей смерти, он потихоньку уехал из Берлина в Россию и, поселившись где-то в отдаленном, безвестном углу обширного царства, стал учиться по-русски. <…> Не дивитесь новой штуке Гофмана, мало ли штук делал он в жизнь свою; чем он не был: и юристом, и декоратором, и журналистом, и стенным живописцем. Отчего же не быть ему русским литератором?»[1].

Здесь будут приведены обзоры его произведений – тех, в которых такой характер ярко выражен.

«Золотой горшок»: двойственность сил стихий в алхимической призме

Особенность сказочной новеллы Гофмана «Золотой горшок» (1814) заключается в том, что туда он вводит себя не только как повествователя, но и как персонажа в самую последнюю главу, когда идёт речь о завершении повествования. Главы «Золотого горшка» в знак свидетельства написания их ночью называются вигилиями – так называлось время ночного караула в древнем Риме, подразделявшееся на четыре стражи от заката до полуночи и от полуночи до восхода, а также церковное католическое богослужение, предполагающее его проведение от захода солнца до рассвета и требующее от всех его участников отсутствия сна.

Повесть «Золотой горшок» начинается с того, что её главный герой, студент Ансельм, перебегает дорогу злобной старухе, торговке яблоками и пирожками, которой оказывается ведьма Лиза Рауэрин, и рассыпает случайно содержимое её корзин. После этого он сталкивается с тремя змейками и волей случая через знакомых, членов семьи Паульманов и регистратора Геербранда, оказывается под покровительством архивариуса Линдгорста, нанявшего его в качестве переписчика. По мере развития событий выясняется, что змейки – его дочери, и студент оказывается влюбленным в одну из них – Серпентину. Также рассказывается, что Линдгорст – мистик-Саламандр, огненный дух, происходящий из царства природных стихий и изгнанный из-за несовместимости своей любви и природы повелителем стихийных духов Фосфором в земной мир. Однако ему было обещано, что он вернется со своей возлюбленной, зеленой змеёй, её дочерями в его царство в случае их замужества. Соответственно их мужьям тоже обещано жить в его владениях, и в качестве подарка к их свадьбам представляется им золотой горшок, помогающий освоится с языком стихийных духов, в котором должна расцвести огненная лилия в знак выполнения обещания Фосфора.

Царство стихийных духов в «Золотом горшке» называется Атлантидой. Оно, видимо, заместило собой свою тезку – глобальную цивилизацию, погубленную силами природных стихий, поскольку та не была раем на Земле вследствие своего толпо-«элитарного» социального уклада[2]. На это намекает начало рассказа архивариуса Линдгорста о князе стихийных духов Фосфоре, царствующем в своём уделе, «Дух взирал на воды…», одновременно отсылающей к началу библейской первой «Книги Бытия» «…Дух Всесильного парил над водою…». Повелитель стихийных духов из царства стихийной Атлантиды является тезкой божества утренней зари, «утренней звезды» планеты Венера из древнегреческой мифологии – отсюда происходит его светоносная природа. Можно было бы посчитать по его предыстории, рассказанной архивариусом, что из-за своей личной природы он теряет временно свою возлюбленную лилию из виду, а его битву со схватившим её позже черным драконом из недр трактовать как битву духов огня и земли, если бы не одно но… Фосфор говорит Саламандру-Линдгорсту:

«Знай, что некогда лилия была моею возлюбленною и царствовала со мною, но искра, которую я заронил в нее, грозила ее уничтожить, и только победа над черным драконом, которого теперь земные духи держат в оковах, сохранила лилию, и ее листья достаточно окрепли, чтобы удержать и хранить в себе искру».

Иными словами, потеря Фосфором лилии объясняется не его светоносной природой, а тем, что она сработала не так, как нужно – ведь растению нужен был жизненно необходимый свет, которым обладал Фосфор как представитель небесного светила, на что намекает его одноименность с древнегреческим божеством утренней зари, а почему-то вместо него сработал его источник – огонь.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Причиной этому Фосфор прямо называет поверженного им потом после потери лилии дракона, и не спроста, поскольку подразумевается, что он был связан со стихией огня и земли, раз он смог удержать на земле цветок из огненного летучего состояния. Возможно также, что дракон был вдобавок огнедышащ по этой же связи стихий в нём друг с другом. Т. е. выводится следующее из истории Фосфора: дух со светоносной природой сражается с драконом, дышащим огнём, который своими чарами властвовал над живыми существами и их метаморфозами в долине стихийной Атлантиды, так как он смог поймать и приземлить потерянную Фосфором лилию, и превращал живительный свет в разрушительный огонь. Именно поэтому Фосфор сражается с драконом, поскольку последний выступил исказителем жизненно необходимых свойств сил стихии для флоры и фауны в описываемой Линдгорстом местности, изменив знак созидания на знак разрушения, и чароугнетателем для её обитателей.

Но в случае с духом огня Саламандром из-за его не светоносной, а огненной природы всё сложилось естественно иначе. Он влюбился в зеленую змею, дочь от брака повелителя духов стихий с лилией, из-за которой Фосфор сражался с драконом и которую архивариус при этом почему-то называет своей пра-пра-прапрабабушкой. О пра-пра-прапрадедушке Саламандра Линдгорста в повествовании умалчивается, и кто им был – поверженный им огнедышащий дракон или иной дух – сказать трудно. Но, как бы то ни было, последовать вслед за Фосфором не удалось Саламандру – зеленая змейка была сожжена, а участь огненного духа оказалась решенной быть низвергнутым в земную действительность вместе с ней, чтобы впоследствии им вместе лишь там возродиться вместе с их тремя дочерями. Совершенно логично, что с ними Ансельм сталкивается у бузинного куста[3], постоянного места их сборищ:

«Этимология латинского родового названия доподлинно неизвестна. Предполагают, что она связана с греческим словом sambuke (самбука – род арфы) и отражает сходство ветвей растения со струнами этого музыкального инструмента. Возможно, что название sambucus связано с красным цветом плодов бузины (греч. sambyx – красный). Согласно древнегреческой мифологии, Прометей унес с Олимпа похищенный им огонь в полом стебле бузины. В Средние века образ бузины был окутан тайнами. Растение связывали с колдовством и магией. Для того, чтобы оградить себя от нечистых сил, на Вальпургиеву ночь было принято прикалывать к одежде веточки бузины. <…> На языке цветов бузина символизирует усердие» (Л. М. Мартьянова «Легенды и мифы о растениях. Легенды Древнего Востока, языческие мифы, античные предания, библейские истории»)[4].

Регистратор Паульман говорит о Линдгорсте:

«Кроме множества редких книг, он владеет известным числом рукописей арабских, коптских, а также и таких, которые написаны какими-то странными знаками, не принадлежащими ни одному из известных языков».

Вместе с тем ирония жизни проявилась в том, что архивариус, некогда бывший дух стихии, губительной для книгосохранности, делает всё возможное, чтобы сохранить[5] древние манускрипты, ради чего время от времени нанимает каллиграфов и переписчиков (своеобразный урок беречь красоту, жизнь и жить по разуму, т.е. по-человечески, который им, видимо, до конца был не пройден). Эта ирония усугубится финалом произведения Гофмана, как мы увидим далее. Также в связи с этим Саламандр носит неоднозначную фамилию Линдгорст, которая с немецкого дословно может перевестись или как «мягкое гнездо», намекающая на многодетность архивариуса и его способность превращаться в коршуна, или как «мягкий человек из леса», намекающая на принадлежность к биосфере через «лесную» фамилию. Битва между Фосфором и чёрным крылатым драконом, возвратившим к жизни цветок, но пытавшемся присвоить себе его, также имеет свою другую неявную подоплеку, чье происхождение кажется неочевидным без реплики вырвавшейся из недр скалы мифической рептилии:

«Братья мои металлы спят там внутри, но я всегда весел и бодр и хочу тебе помочь«.

Несмотря на использование Гофманом алхимических образов и символов в этой сказке, не кажется невероятным, что крылатый черный дракон мог быть отнюдь не природного, стихийного происхождения[6]. Родство с металлами двойственно: с одной стороны, дракон, сраженный Фосфором, – дух, который «скрылся в глубине земли» (ртуть-меркурий для алхимиков), но, с другой стороны, его родство с металлами может говорить о его родстве с механическими летательными средствами передвижения, которые без металлов не приводятся в действия (таким образом, символизируя одновременно и остатки уцелевшей технократии уничтоженной Атлантиды). Впрочем, у Гофмана дракон – это не только символ неестества, происходящего с природой, и разрушительной технократии, это ещё вдобавок символ озлобленной зачарованной заземленности, до которой в характере отделяет шаг, как следует из упоминания о судьбе брата Саламандра Линдгорста:

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

«— Как, у вас есть брат, господин архивариус? Где же он? Где он живет? Также на королевской службе, или он, может быть, приватный ученый? — раздавались со всех сторон вопросы.

— Нет, — отвечал архивариус, холодно и спокойно нюхая табак, — он стал на дурную дорогу и пошел в драконы.

— Как вы изволили сказать, почтеннейший архивариус, — подхватил регистратор Геербранд, — в драконы?

«В драконы», — раздалось отовсюду, точно эхо.

— Да, в драконы, — продолжал архивариус Линдгорст, — это он сделал, собственно, с отчаяния. Вы знаете, господа, что мой отец умер очень недавно – всего триста восемьдесят пять лет тому назад, так что я еще ношу траур; он завещал мне, как своему любимцу, роскошный оникс, который очень хотелось иметь моему брату. Мы и поспорили об этом у гроба отца самым непристойным образом, так что наконец покойник, потеряв всякое терпение, вскочил из гроба и спустил злого брата с лестницы, на что тот весьма обозлился и тотчас же пошел в драконы. Теперь он живет в кипарисовом лесу около Туниса, где он стережет знаменитый мистический карбункул от одного некроманта, живущего на даче в Лапландии, и ему можно отлучаться разве только на какие-нибудь четверть часа, когда некромант занимается в саду грядками, саламандрами, и тут-то он спешит рассказать мне, что нового у истоков Нила».

Бунтарство сраженного Фосфором дракона против природы не могло не оставить своеобразный след в земной действительности в виде разбросанных черных перьев, породивших там множество враждебных природе и людям оккультных персон, одной из которых в новелле Гофмана оказывается ведьма Лиза Рауэрин, которой студент Ансельм перешел дорогу. Об её искусственном родстве с металлами, как и у черного крылатого дракона, свидетельствует её оборотничество в бронзовый дверной молоток, когда главный герой попытался войти в дом Линдгорста. В новелле подчеркивается, что ведьма торговала неразменными яблоками, возвращавшимися к ней после их покупки – своеобразный намек на приверженность библейской алгоритмике и преломление символа грехопадения из библейского мифа. Не случайно её зовут Лизой – перевод этого имени в контексте новеллы с древнееврейского означает «заклятая «богом»», причем библейским, исходя из контекста её действий. Фамилия ведьмы является сочетанием двух слов – немецкого «rau» («грубый»), и греческого «Ἐριν» («эрин»), отсылки к названию древнегреческих богинь мести, и это вместе переводится как «грубая эриния».

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Главным желанием ведьмы оказывается заполучить золотой горшок Линдгорста. Она начинает свою борьбу за него с того, что начинает наколдовывать приворот студента к его знакомой Веронике Паульман, используя желание девушки заполучить Ансельма, её жажду достигнуть служебного положения и соучастие на основании того, что ведьма была нянькой девушки до её совершеннолетия. Невзирая на обстоятельства знакомства с Вероникой, для Рауэрин она не более чем разменная монета в достижении её цели, как и сам Ансельм, которого она не собирается выручать из беды. От этого становится понятным, почему девушку зовут Вероникой, чье имя означает с греческого «несущая победу» – ведь она ключ к победе для старой Лизы. Для усиления своего приворота Рауэрин даёт Веронике металлическое зеркало. Оно отлично от зеркала изумрудного перстня Линдгорста, в котором Ансельм наблюдал за Серпентиной, поскольку склоняло желаемое Вероники, наблюдавшей за Ансельмом, к насильственному вмешательству в действительное, и отсылает к ещё одному символу древнегреческой мифологии с явным минусовым смысловым знаком, показывая тем самым, до чего могут деградировать осколки прошлого и древнего наследия в порочных деяниях, – к медному зеркалу Венеры[7].

В результате ведьмовского колдовства Ансельм, предающийся иллюзиям о Веронике вместо мысли о Серпентине, делает кляксу на оригинале рукописи, и разгневанный Саламандр помещает студента в склянку и начинает свою борьбу с колдовской старухой, пытающейся похитить золотой горшок. Лишь только сохранившаяся любовь к Серпентине спасает главного героя от заключения, и Линдгорст после победы над врагом сменяет гнев на милость по отношению к нему.

В связи с этим противостоящий ведьме огненный дух Саламандр и его дочери олицетворяют природные естественные силы, иначе говоря – биосферный элемент Мироздания, выступающий против темной оккультной библейской магии (правда, не всегда задействованный, как мы укажем далее). Уже ныне не является секретом, что биосфера давно страдает от засилья современных технологий (Д. Р. Р. Толкиен, английский писатель-сказочник, в одном из своих писем писал: «Проблема Машины выросла из проблемы Магии»[8]). Посему в ответ на разрушительные действия техносферы с подачи людей воздействуют на них обратные связи, непредсказуемые для обывателя, будь то цунами, эпидемии или землетрясения, которые раньше приписывали высшим силам. Именно нынешним толпо-«элитарным» заправилам мировой политики хочется завладеть тайнами управления климатом и биосферой так же, как хочется старой Лизе получить[9] заветный золотой горшок, чтобы пробраться в царство стихий.

Следует обратить внимание на две фоновые детали, среди которых происходит действие «Золотого горшка». Это табак и алкоголь. Пристрастием к ним заражены почти все персонажи мужского пола новеллы, не исключая самого архивариуса Саламандра Линдгорста. В этом болезненном окружении действа «Золотого горшка» легко принять Саламандра Линдгорста за алкогольного «зеленого змея», а не представителя огненной стихии, если бы не несколько деталей. При первой попытке Ансельма зайти в дом Линдгорста старуха дала о себе знать в виде ожившего дверного молотка после выпитого студентом алкогольного напитка, желудочного ликёра Конради, что ведёт студента к совершенно логичному выводу:

«- Но может быть и то, — сказал самому себе студент Ансельм, — что превосходнейший крепкий желудочный ликер, которым я с некоторою жадностью насладился у мосье Конради, создал все эти безумные фантазмы, которые мучили меня перед дверью архивариуса Линдгорста. Поэтому я сегодня останусь в совершенной трезвости и не поддамся всем дальнейшим неприятностям, с которыми я мог бы встретиться».

Когда Вероника и Рауэрин осуществляют обряд приворота на Ансельма, в огненном кольце во время ворожбы ведьмы в ночь осеннего равноденствия от её котла начало исходить… спиртовое пламя, а вскоре после его совершения, когда старая Лиза отлила из котла маленькую металлическую статуэтку Ансельма в качестве маленького идола для Вероники (а может быть, и для дальнейших манипуляций с ней, как с куклу вуду, для насаждения в психику Ансельма одержимости, опустив его вниз от человечности до состояния зомби или животного), появление Линдгорста в облике коршуна чуть не стало для Рауэрин её последним часом, от которого ей тем не менее удалось сбежать:

«Зашумело в воздухе, как будто огромный орел спускался, махая крыльями, и страшный голос закричал: — Эй вы, сволочь! Ну, живей! Прочь скорей!».

Именно после этого Ансельм попадает в гости к своим приятелям, Паульману и его семейству, заглядывает в ведьмовское зеркало, подаренное Веронике, и его мысли околдовываются, а далее при этом ведьмовские чары подкрепляются тем, что Ансельм в компании с Геербрандом и конректором напиваются алкогольным пуншем до полного изнеможения в многочисленных признаниях относительно Линдгорста и начинают подбрасывать вверх тарелки с алкоголем, после чего студент оказывается вновь у архивариуса, который говорит:

«…разве вы меня не видели? Но от безумных штук, которые вы проделывали, я чуть было не пострадал, потому что я еще сидел в миске, когда регистратор Геербранд схватил ее, чтобы бросить к потолку, и я должен был поскорее ретироваться в трубку конректора».

Реплика Саламандра даёт знать о приземленности сил природных стихий, в том числе и огня, под деградирующие наклонности общества, а от великого до ничтожного отделяет лишь шаг, как от спирита до алкогольного спирта (от лат. spiritus — дух), принадлежащего, видимо, из-за содержания сочетания водорода и кислорода огненной, саламандровой стихии, и от духа до духов. Силы стихий отступают перед людьми, когда дело касается их решений, как использовать элементы природы. Но мы не случайно подметили эти два эпизода – они свидетельствуют, что приворот ведьмы на Ансельма был алкогольным. Употребленный им алкоголь чуть не поспособствовал успешному совершению порочных замыслов фрау Рауэрин, и владение алкогольными манипуляциями было ещё одной её колдовской способностью, которая присуще заправилам библейства, как мы далее разберем в связи с романом Гофмана «Эликсиры дьявола».

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Но природным духам приходится обороняться от людского несовершенства и от оккультных козней одновременно. Ансельм, оказываясь в этой борьбе и находясь в стеклянной колбе после совершенной им оплошности за письменным столом, не без горечи и неспроста замечает рядом в таком же положении нескольких человек, не способных увидеть свою несвободу, возможно, бывших кандидатов[10] в мужья сёстрам-змейкам (Э. Т. А. Гофман здесь почти превосходит фильм Вачковски «Матрица» в изображении ситуации неосознаваемой несвободы[11], и соответственно ведьма во время столкновения с Ансельмом угрожала ему тем, что он попадет под стекло). Очевидно, что в основу эпизода нахождения Ансельма в стеклянной склянке могла быть положена насмешка над алхимическим суеверием под названием «гомункулус», якобы возможностью создать миниатюрное искусственное живое существо с помощью неодушевленных составляющих.

«В Европе широкое распространение имеет довольно забавная игрушка, представляющая собой заполненную водой стеклянную трубку с резиновой грушей на конце; внутри груши плавает отлитый из разноцветного стекла чертик, который, стоит надавить на грушу, начинает кувыркаться и двигать рукам и ногами. Среди «спиритов» попадаются не только чертенята, но и рыцари, и утки, не говоря уж про обнаженных красавиц.

Эта игрушка, вероятно, была известна и в средние века. И как знать, была она следствием легенд о гомункулусе или, наоборот, породила их?..» (А.И. Первушин «Оккультные войны НКВД и СС»)[12].

«Стоит также отметить определенную аналогию между ансельмовой «стеклянной тюрьмой» и башней, в которую оказывается заточен странник, вступивший на путь алхимического преображения, в эзотерической «Химической свадьбе Христиана Розенкрейца». Символический смысл заточения в башню в этом произведении — побудить героя «вознестись средь страждущих людей», символика освобождения из башни — прорыв человека из области чувственного опыта в область опыта сверхчувственного, духовного, гармонизация его существования относительно тех сфер, которые в чувственном мире именуются сферами жизни и смерти, фактическая победа над страхом смерти.

Наконец, еще одна символико-метафорическая интерпретация склянки, ставшей для Ансельма местом временного заточения, основана на уподоблении ее алхимической колбе, предназначенной для возвышения человеческой души, когда путем своего рода «возгонки» из нее (из души) выпариваются разрозненные крупицы «золота» и формируется, настраивается и налаживается дарованная Богом каждому из нас искра духа, без которой невозможно движение человека к «более высокому образу бытия» (Г. Мокеева ««Золотой горшок» Э. Т. А. Гофмана как романтический миф о приобщении к священной гармонии мироздания»)[13].

В препровождении Ансельма в стеклянной склянке есть ещё одна аналогия, которую Гофман вряд ли знал, но которая обнаруживается в японской культуре касательно садоводчества и растений, не считая смысла русского фразеологизма «залезть в бутылку» в контексте «выйти из себя»:

«Японская культура выращивания карликовых растений и деревьев «бонсай» прекрасно иллюстрирует процесс закрепощения развития человека из семени — генома. ДНК не содержит законченный проект организма — за активацию генетических программ отвечают эпигенетические процессы, которыми в свою очередь в течение всей жизни управляет, внося свои коррективы, вся внешняя среда: природа и культура.

Одна из самых простых и действенных методик выращивания «бонсай» без ограничений в выборе породы дерева заключается в создании условий, имитирующих высокогорный климат. В горах деревья постепенно мельчают с увеличением высоты, и происходит это прежде всего не за счёт ветров и более холодного климата, а из-за падения атмосферного давления. Если искусственно понизить давление еще ниже, чем в горах (например, до уровня 0,3 — 0,5 атмосферы), то деревья, выращенные в таких условиях из семян, будут совсем маленькие — не больше 20-50 см — но выглядеть при этом будут как настоящие. Это и есть секрет выращивания инфантильных деревьев «бонсай»

Как создать условия низкого давления? Для этого существуют различные вакуумные установки — колпаки, от маленьких до больших. Маленькие установки — лабораторные: на специальную подставку устанавливается стеклянный «колпак» с тщательно отшлифованным нижним краем; края предварительно смазываются вазелином. Кран подставки соединяется с вакуумным ручным или электрическим насосом, посредством которого выкачивается воздух из-под «колпака», создавая низкое давление, близкое к вакууму. Если нет изъянов в конструкции установки, то разряженное состояние воздуха под колпаком очень долго сохраняется без изменений. Периодически, сверяясь с показаниями прибора (манометра), процедуру откачки воздуха повторяют. Такая вакуумная установка используется для культивирования анаэробных форм микроорганизмов; аналогичную простейшую установку можно использовать для выращивания деревьев из семян при создании «бонсай». Существуют и большие вакуумные установки с мощными насосами. Они разнообразные (для разных целей и различной мощности), но их также можно приспособить для выращивания «бонсаи», создав растениям вакуумные условия с очень низким давлением. Обычно же используют методы, связанные с постоянным подрезанием, загибанием, скручиванием проволокой и внесением прочих механических искажений в нормальное развитие растения»[14] (Информационно-аналитический центр (ИАЦ) «Под стеклянным колпаком»).

Хотя знакомые студента, конректор (старший из учителей гимназии и помощник её директора, аналог завуча в Германии) Паульман и его дочь Вероника, а также её будущий муж, регистратор (секретарь и архивариус в суде) Геербранд, избегают участи пребывать в склянках, их принадлежность к бюрократии накладывает на них скученную предопределенность и обыденность в их жизнь. Вот почему старой Лизе удавалось быть незаметной в этой среде.

Пожалуй, никто, кроме Вероники Паульман, чья фамилия дословно обозначает пресловутых «маленьких людей», по существу не мыслящих себя вне карьерной лестницы, не выражает явственно и откровенно женский предел материалистских мечтаний чинопочитания и благополучия – стать женой надворного советника, коим в итоге становится не Ансельм, о котором та размечталась, а Геербранд, фамилия которого с немецкого переводится как… «армейский огонь» (своеобразный смысловой противовес огненной стихии Саламандра), ставший надворным советником. Впрочем, даже этот противовес оказывается не бесполезным, так как Геербранду удается объяснить все совершившиеся события с Ансельмом в рамках повседневной парадигмы мышления и увести тем самым внимание на себя – ведь именно он познакомил Ансельма с Линдгорстом и его семьей, определив дальнейшую его судьбу таким образом. И кто знает, в каком отношении он был связан с Саламандром и для чего ему нужен был брак с Вероникой…

Счастливую судьбу Ансельма в финале новеллы рассказчик повествования наблюдает в бокале горящего арака для написания двенадцатой главы, который архивариус даёт отпить ему, чтобы он смог увидеть счастливую судьбу Ансельма:

«Архивариус Линдгорст исчез, но тотчас же опять явился, держа в руке прекрасный золотой бокал, из которого высоко поднималось голубое потрескивающее пламя.

— Вот вам, — сказал он, — любимый напиток вашего друга, капельмейстера Иоганнеса Крейслера. Это – зажженный арак, в который я бросил немножко сахару. Отведайте немного, а я сейчас скину мой шлафрок, и, в то время как вы будете сидеть, и смотреть, и писать, я, для собственного удовольствия и вместе с тем, чтобы пользоваться вашим дорогим обществом, буду опускаться и подниматься в бокале.

— Как вам угодно, досточтимый господин архивариус, — возразил я, — но только, если вы хотите, чтобы я пил из этого бокала, пожалуйста, не…

— Не беспокойтесь, любезнейший! — воскликнул архивариус, быстро сбросил свой шлафрок и, к моему немалому удивлению, вошел в бокал и исчез в пламени. Слегка отдувая пламя, я отведал напиток – он был превосходен!».

Ансельму, некогда сетовавшему на свои неудачи, суждено было пройти все свои испытания и удостоится своего удела, став поэтом и войдя в Божий Промысел (подтвердив значение своего имени с древнегерманского языка – «Божественный шлем или божественная защита»). Сюжет Гофмана о Золотом Горшке не уникален: как ни странно, но в одной из русских сказок «Волшебное кольцо» встречается змея как персонаж-помощник главному герою и даже выходит за него замуж в некоторых вариантах этой сказки, согласно сведениям А.Д. Синявского, литературоведа и автора книги-исследования «Иван-дурак: очерк русской народной веры»:

«Дурак нанялся попу в батраки на три года. В итоге поп, рассчитываясь с Дураком-батраком, ставит перед ним два мешка. Один мешок набит серебром; другой обыкновенным песком. Дурак, как ему и подобает, берет мешок с песком. Вдруг ему попадается в темном лесу какой-то костер, на котором сгорает необыкновенная красавица, которая просит и молит ее спасти. И вот хорошо, что Иван-Дурак, по-дурацки, взял с собою не мешок с серебром, а мешок с песком. «Снял мешок с песком, развязал и давай сыпать; огонь тотчас погас, красная девица ударилась оземь и обернулась змеею, вскочила доброму молодцу на грудь и обвилась кольцом вокруг его шеи”[15]. Герой пугается. «Не бойся!» — провещала ему змея”. Впоследствии змея становится волшебной помощницей героя и его возлюбленной женой[16]. В результате, дурацкое поведение оказывается необходимым условием счастья — условием пришествия божественных или магических сил».

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок»

Впрочем, только ли поэтом стал Ансельм, учитывая то, сколько было найдено отсылок к древнегреческой мифологии в новелле? Не лишним будет утверждать, что в ней сочетание золотого горшка и змеиной дочери Саламандра, результатом которого является расцвет огненной лилии, явно намекает на ещё один символ античности, который стал эмблемой медицины, так называемую чашу Гигеи, дочери древнегреческого героя-врачевателя Асклепия – чашу со змеей, обвивающей её ножку и свисающей над её фиалом. Возможно, что Гофман делал акцент тем самым на душевном исцелении и преображении главного героя, а то и вовсе на том, что он и сам стал побуждающим к исцелению окружающих, раз помощник архивариуса перешел к поэзии. Но так или иначе всеми этими иносказаниями и счастливым финалом писатель показал, что гармония каждого человека с биосферой является его высшим духовным признаком.

Этот счастливый конец пишется с грустной нотой, поскольку этого идеала только-только ещё предстоит рано или поздно достичь всему человечеству:

«Видением, благодаря которому я узрел студента Ансельма живым, в его имении в Атлантиде, я обязан чарам Саламандра, и дивом было то, что, когда оно исчезло как бы в тумане, все это оказалось аккуратно записанным на бумаге, лежавшей передо мной на лиловом столе, и запись как будто была сделана мною же. Но вот меня пронзила и стала терзать острая скорбь: «Ах, счастливый Ансельм, сбросивший бремя обыденной жизни, смело поднявшийся на крыльях любви к прелестной Серпентине и живущий теперь блаженно и радостно в своем имении в Атлантиде! А я, несчастный! Скоро, уже через каких-нибудь несколько минут, я и сам покину этот прекрасный зал, который еще далеко не есть то же самое, что имение в Атлантиде, окажусь в своей мансарде, и мой ум будет во власти жалкого убожества скудной жизни, и, словно густой туман, заволокут мой взор тысячи бедствий, и никогда уже, верно, не увижу я лилии».

Тут архивариус Линдгорст тихонько похлопал меня по плечу и сказал:

 — Полно, полно, почтеннейший! Не жалуйтесь так! Разве сами вы не были только что в Атлантиде и разве не владеете вы там, по крайней мере, порядочной мызой как поэтической собственностью вашего ума? Да разве и блаженство Ансельма есть не что иное, как жизнь в поэзии, которой священная гармония всего сущего открывается как глубочайшая из тайн природы!».

При этом возникнет вопрос: почему Линдгорст дает повествователю зажженный арак (алкогольный напиток), к тому же в который он сам окунается? Очевидно, что Линдгорст поджёг напиток, чтобы убрать из напитка алкоголь, удаляющийся из жидкого состояния при зажигании[17]. Вместе с тем, возможно и другое объяснение странного финала «Золотого горшка» – а именно то, что Линдгорст под видом арака дал повествователю бокал с содержимым, из которого под его стеклом (ироничный привет проклятию ведьмы Рауэрин) была видна стихийная Атлантида, где оказался Ансельм, ставший поэтом (на что косвенно указывается упоминанием чар Саламандра в связи с видением участи и счастья главного героя). В итоге автору видится стихийная Атлантида не откуда-нибудь, а со дна бокала, зажжённого огнём. Таковой могла быть авторская ирония новеллы Гофмана по отношению к довлевшей над частью человечества неправедной цивилизации.

Примерно с таким же раскладом, что и «Золотой горшок», является и другая новелла Гофмана «Неизвестное дитя» (1817), в которой есть отрицательный персонаж, учитель Тинте – ненавистник биосферы. Примечательно, что в главном герое этой сказки, неизвестном отпрыске королевы фей, который дружит с детьми дворянина Таддеуса фон Браккеля, Гофман предвосхитил образы Питера Пэна Барри и Маленького Принца Экзюпери. Но писатель был не чужд и социальным проблемам.

«Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»: «маленькие люди» и социальная магия толпо-«элитаризма» в действии

Новелла «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер» (1819), пожалуй, одно из смелых произведений своего времени. В ней повествуется о том, как фея Розабельверде якобы из жалости одаривает уродливого телом карлика Цахеса способностью маскировать своё уродство под красоту и очаровывать окружающих, из-за чего обыватели не замечают реальное положение вещей. Личное имя феи говорит само за себя – с одной стороны, итальянское «красавица-роза» («rosabel»), которое отражает очень сильную привязанность феи к этому цветку, с другой – таинственное недоговоренное немецкое «verde», в котором угадывается «verdeckt» (скрытый) и «verderben» (гибель, рок). В пользу второго слова говорит её привычка глумиться над простым людом посредством своих волшебных свойств: то от её чиха скиснет в округе молоко, то покалечит кого-нибудь магией, как это случилось с учительским сыном… Но ей всё сходит с рук, потому что она – особа, приближенная к князю. Как так получилось?

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Далее поясняется о месте действия новеллы, маленьком государстве Керепес. Его название явно ненемецкое, а венгерское, намекающее либо на «kereplő» – «трещотку» (есть даже такое же по значению венгерское словосочетание «kerepes fúró»), либо на венгерское название лядвенеца, лекарственного бобового растения (отнюдь не первое использование растительной символики в ряде этимологии имен собственных Гофмана). Оба значения явно свидетельствуют о том, что место действия «Крошки Цахеса» – страна, весьма одаренная окружающей природой, но которая стала местом громкой шумихи. В этой стране спокойно проживали феи при правлении князя Деметрия, чье имя с греческого означает «плодородный» и посвящено земле без привязки к античной древнегреческой богине плодородия Деметре. Но после его смерти сменилась власть, и князем стал его сын Пафнутий, который решает осовременить княжество политикой просвещения по совету своего министра-советника Андреса, вышедшего из камердинеров, и в числе его мер оказывается изгнание фей и волшебства из страны, которые по убеждению чиновника, «совращают народ на различные дурачества». Абсурдность суждений камердинера налицо: волшебство фей, которые, даже покинув Керепес, не опечалились насчет потери своего имущества, никак не могло мешать делать пользу стране средствами, которыми они и природа не имели в наличии.

Однако имеется в виду некая историческая эпоха в этом событии новеллы: имя сына Деметрия, изгнавшего фей, Пафнутий, означает по одному из вариантов происхождения «принадлежащий богу» с древнеегипетского[18]. Но он не следует по стопам деяний фараона-монотеиста Эхнатона, как указывалось выше. Пафнутий осовременил Керепес, но в итоге были изгнаны все феи, кроме одной – Розабельверде, которая взяла вверх над самодовольством князя, показав, кто фараон, а кто есть круче него:

«Когда прекрасная цветущая роща, где стоял покинутый дворец феи Розабельверде, была вырублена и в близлежащей деревне Пафнутий, дабы подать пример, самолично привил всем крестьянским увальням оспу, фея подстерегла князя в лесу, через который он вместе с министром Андресом возвращался в свой замок. Тут она искусными речами, в особенности же некоторыми зловещими кунштюками, которые она утаила от полиции, загнала князя в тупик, так что он, заклиная небом, молил ее довольствоваться местом в единственном, а, следовательно, и самом лучшем по всем государстве приюте для благородных девиц, где она, невзирая на эдикт о просвещении, могла хозяйничать и управлять по своему усмотрению».

Л. А. Калинников, автор книги-исследования «Э. Т. А. Гофман и И. Кант. Преодоление романтизма»[19], утверждает по новелле, что Пафнутий поставил фею к себе на службу, и этому приводит подтверждение из новеллы:

«Только небу ведомо, как случилось, что фея Розабельверде, за несколько часов до того, как разразилось просвещение, одна из всех обо всем узнала и успела выпустить на свободу своих лебедей и припрятать свои магические розовые кусты и другие драгоценности. Она также знала, что ее решено было оставить в стране, чему она, хотя и против воли, повиновалась».

Но в целом ситуация сложилась несколько иначе: наоборот, фея извлекла из ситуации с воцарением Пафнутия больше выгод, чем Керепес от неё, и стала монополистом на волшебство и совершение чудес внутри страны. И вроде ей ничего не стоит уйти в Джиннистан, последовав за остальными феями, но привязанность к своему властному положению при дворе князя делает её заносчивой по отношению к населению Керепеса.

Если же соотнести изгнанных фей с имевшимся некогда в прошлом пантеизмом-язычеством, а имя Пафнутия в связи с библейским «богом», то в итоге выводится период Средневековья Европы, когда насаждалось огнём и мечом библейское христианство, победившее деградировавшие пантеистические культы. Но место пусто не бывает: уважение к природе жречества под напором собственной деградации и внешней агрессии выродилось и трансформировалось в идолопоклонничество под кураторством знахарства, которое символизирует фея Розабельверде.

Что же касается министра Андреса с его изгнанием фей, то не зря по этому поводу приходят на ум сходство методов реализации его проектов с «войнами за просвещение» градоначальника Глупова Бородавкина из «Истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина. Об итогах его изысканий поясним, что мы бы не удивились, если бы представили, что было бы при изгнании фей, подобном керепесскому, из Волшебной Страны, выдуманной А.М. Волковым по мотивам сказки Фрэнка Баума «Волшебник из страны Оз», после Гудвина, не попади Элли к нему – аналогично Розабельверде от этого выиграли бы коварные Бастинда и Гингема. Такова расплата за игнорирование принципа «цель оправдываЮт средства». В общих чертах Гофман показывает безволие бюрократии и исполнительной власти перед концептуальной властью, определившейся, как и что делать.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Во второй главе новеллы открывается встреча приезжего ученого-путешественника Птоломея Филадельфуса со студентами, которые обозвали его «филистером» за излишнее внимание и навязчивое любопытство ученого к ним взглядом при первой встрече, отчего тот перепугался и остановился в ближайшей деревне, а не в городе. Выбор имени и фамилии Гофманом стороннему наблюдателю-путнику покажется странным, так как тот является двойным тезкой царя Египта из династии Птолемеев, но экскурс в историю древнего перевода Ветхого Завета, Септуагинты, поясняет следующее:

«Историческое предание относит появление Септуагинты ко времени, когда в Египте царствовал Птолемей II Филадельф (282-246 гг. до н.э.). Создание Септуагинты историческое предание приписывает семидесяти или семидесяти двум старцам (латинское septuaginta — семьдесят). Рассказ об этом событии дошёл до нас в так называемом письме Аристея Филократу, составленном не ранее II века до н.э. Согласно письму Аристея инициатором перевода Торы (Пятикнижия Моисеева) на греческий язык был Деметрий из Фалерона — библиотекарь Александрийской библиотеки (в те времена — крупнейшее книгохранилище древности). По предложению Деметрия из Фалерона Птолемей II направил в Палестину двух своих приближённых — Андрея и Аристея — с письмом к иудейскому первосвященнику Елеазару. Последний отобрал 72 переводчика и отправил их в Египет. В специальном здании на острове Фарос они совершили свой труд, занявший 72 дня. По окончанию работы Деметрий предоставил перевод александрийской иудейской общине, которая восторженно приняла его и пожелала иметь один экземпляр, а затем Птолемею II. Существует ещё одно предание, сохранённое раннехристианскими писателями (Ириней, Климент, Августин и др.): переводчики работали порознь, однако, результаты их труда совпали; рассказчики видели в этом признак особого благоволения Бога. В основе преданий лежит реально событие: создание стандартной греческой версии Пятикнижия» (И. Ш. Шифман «Ветхий Завет и его мир» (изд. 1987 г.))[20].

Несмотря на эпизодность Филадельфуса, он является существенным штрихом к дальнейшему описанию детища просвещения князя Пафнутия – Керпесскому университету и его отпрыскам-студентов, среди которых мы находим главных героев новеллы, студентов Бальтазара и Фабиана. Сделав приезжего путешественника тезкой вышеобозначенного правителя, Гофман явно сделал намёк на то, что не только бюрократия, но и научные круги оказались скованными догмами науки в рамках библейства вовне и внутри Керепеса, и заодно сыронизировал над их вычурностью. Достаточно сказать, с каким большим трудом после эпохи Возрождения была признана верной и обоснованной гелиоцентрическая система мира польского астронома Николая Коперника при полном сопротивлении католической церкви в Европе, которая догматизировала геоцентрическую теорию системы мира астронома Клавдия Птолемея, жившего в эллинистическом Египте, от чего тот вряд ли был бы в восторге, и держала под своим контролем ученых-астрономов. Возможно, не лишено оснований и второе толкование имени путешественника, что именно этот Птолемей также имелся в виду в имени путешествующего ученого, тогда как Филадельфус[21] лишь латинское название кустарника-чубушника.

Чтобы объяснить мотивы студентов назвать приезжего ученого филистером, следует обратиться к историческому контексту этого немецкого слова:

«Фридрих Клуге, профессор Фрайбургского университета, в 1912 году посвятил слову «филистер» отдельное научное исследование. Слово активно употреблялось в бытовом языке с конца XVII века в Йене и имело исторически обусловленное значение. Слово «филистимлянин» по библейской традиции связывалось с понятием силача и великана Голиафа, сына Филистимской земли, то есть южной оконечности Ханаанских земель, в числе которых находилась Филистимская (Палестинская) земля. Клуге цитирует книгу 1672 года, где говорится: «Если мужчина высок, то его именуют филистером, то есть могучим, как дерево, грандиозным, как башня, — гигантским Голиафом». Этот архаический смысл слова — «могучий герой» — сохраняется и в дальнейшем. Впоследствии филистерами стали звать воинов, несущих ночную вахту, а также мушкетёров, выходящих в город в ночной дозор. В конце XVIII века филистерами именуют мушкетёров, сопровождавших надзирателя, следившего за благопристойностью студентов вне университетских стен»[22].

Иными словами, керепесские студенты приняли Птоломея Филадельфуса за субъекта из компании надзирающих за ними с характеристикой «сила есть, ума не надо» и соглядатая: поступи бы он более деликатно, дружелюбнее и вступи бы он с ними в вежливый диалог, такого недоразумения бы с ученым не случилось. Но, как видно из разворачивающейся далее беседы главных героев новеллы, студентов Бальтазара и Фабиана, употребляется это слово и в контексте, который также бытовал в Германии и был зафиксирован литературным критиком В.Г. Белинским так:

«Толпа есть собрание людей, живущих по преданию и рассуждающих по авторитету, другими словами — из людей, которые / “Не могут сметь / Своё суждение иметь”. / Такие люди в Германии называются филистёрами[23], и пока на русском языке не приищется для них учтивого выражения, будем называть их этим именем» (Белинский В.Г. Собрание сочинений в 9‑ти томах. Т. 3. Статьи, рецензии и заметки. Февраль 1840 — февраль 1841. Подготовка текста В.Э. Бограда. М., «Художественная литература», 1976 г.)

«Если «филистёра» именовать по-русски, то он — толпарь. Его основное качество, нежелание и неумение самостоятельно думать и приходить ко мнениям, соответствующим реальному положению дел и направленности течения событий. Так называемая «элита» — тоже толпа, но специфически «окультуренная» и более информированная в некоторых вопросах, нежели простонародье.

Приведённое выше высказывание В.Г. Белинского в Концепции общественной безопасности легло в основу работающего истолкования слова «толпа» как социологического термина, характеризующего определённый образ жизни общества — толпо-«элитаризм», при котором общество состоит из двух, по-разному организованных толп — так называемых «простонародья» и «элиты», более или менее авторитетной — как в среде простонародья, так и в своей собственной. Но если смотреть с позиций ДОТУ, то обе толпы не самостоятельны, а ими обеими манипулирует «коварный никто» — знахарская корпорация, которую обе толпы вообще не выделяют в обществе и не воспринимают как функционально своеобразную социальную группу[24], в силу чего относят её представителей к простонародью или «социальной элите» — в зависимости от свойственной тем или иным её представителям атрибутики социального статуса» (ВП СССР «Основы социологии» (том 2: часть 3. «Жизнь человечества: толпо-«элитаризм» — историко-политическая реальность и перспективы» (книга 1))).

Вернёмся теперь к «коварном никто» Керепеса и его подопечному – к Розабельверде и крошке Цахесу. Её личностная прихоть доходит до того, что наделяет его одной странной способностью: в его присутствии все достижения других автоматически приписывались ему и возвышали его вверх по общественной иерархии, вплоть до двора местного князя. И наоборот, стоило ему сделать какую-либо оплошность — виновным непременно оказывался кто-то другой. Гофман здесь показал социальную магию в действии[25]. Фея Розабельверде почти повторяет с Цахесом то, что ныне делают современные СМИ и их хозяева, раскручивая в лучшем свете главного «демократизатора мира» – США и их пособников в области культуры и политики. Фея Розабельверде повторяет действия «мировую закулисы», которая то и дело выдвигает на верх общества благодаря своим чарам свои политические силы для удержания общества в толпо-«элитаризме», будь то нацисты, либералы или троцкисты любого рода. Но о том, откуда ещё идут эти чары, можно догадаться из одной значимой детали сказки:

«У Гофмана есть такая подробность в его повести. Народ кричит о Цахесе, что ему принадлежит все золото, которое чеканят на монетном дворе. И я думаю, что Гофман сделал какую-то обмолвку в своей повести: Цахес по всем данным министр финансов, а не министр иностранных дел. Министр финансов в силу золотых волосков (помните, как подают прошение Хлестакову: «господину Финансову»). <…>

Эта повесть Гофмана — о мистике денег, об особом оккультном влиянии денежного богатства на людей. Денежное богатство создает лица, положения, влияния, культы.

Перед вами мир, околдованный золотым влиянием, властью золота. Люди, подпавшие под влияние фетишизируемого богатства. Богатство для них — не производное обстоятельств, как это должно было бы быть, а первоисточник всего сущего, всего действительного.

Почему Гофман приходит к этой теме, как и другие романтики? Этот фетишизм, буржуазный фетишизм был впервые описан, указан романтиками. В сущности, то же и в «Петере Шлемиле», только в менее резкой степени, чем у Гофмана. Почему романтики увидели, ощутили этот фетишизм? А помните, я говорил вам о том, как романтики настроены против категории вещи, об их особом антивещизме? Нет вещей для романтиков, вещи — это условность. Есть только вечная, неостановимо, вечно звучащая жизнь; стихия жизни, которую они называли музыкой. Это стихия музыкальной жизни, в которой вещи распущены, как распускаются узлы. И именно вот этот культ музыки, культ живой жизни, — он их и натолкнул, как на начало контрастное, на царство вещей, которыми заражено бюргерское общество. Бюргеры поклоняются не человеку, не его деятельности, которая создает вещи, а самим вещам» (Н.Я. Берковский «Гофман» («Статьи и лекции по зарубежной литературе»))[26].

Сам крошка Цахес, кстати, уже по имени имеет действительное отношение к финансам. Дело в том, что имя Цахес («Zaches») не что иное, как производное от имени Закхей («Zacheus») (греч. Ζακχαῖος, ивр. ‏זכי‏‎ — достойный, чистый), которое встречается в Новом Завете Библии: его носил начальник мытарей (сборщик налогов), богатый человек малого роста, удостоившийся особого внимания от Иисуса Христа (Лук. XIX, 1—10)[27] и пообещавший вчетверо воздать всем, кого только он когда-нибудь обидел при сборе пошлин и податей[28]. Однако история Цахеса из сказки противоположна новозаветной по причине того, что чудо крошки Цахеса весьма искусственное, а дар убеждения феи распространяется не на него, а на окружающих в его единоличную пользу, в отличие от того, как поступал Иисус Христос. Помимо этого, на воспитание к себе берёт Цахеса очарованный им пастор, чем Гофман демонстрирует явный отход от смысла дел и речей самого Иисуса Христа исторически сложившегося христианства, выражаемый в невозможности отличить настоящее чудо от искусственного. Прозвище Цахеса «Циннобер» – немецкое обозначение киновари, минерала-красителя (первым так его называет профессор Керепесского университета Мош Терпин). Такое прозвище было дано Гофманом, видимо, в связи с тем, чтобы обозначить личность Цахеса и его происхождение как закрашенную в глазах зачарованных обывателей[29]. С другой стороны, Гофман вряд ли мог догадываться, что этимология слова «киноварь» происходит от древнеперсидского слова «zinjifrah», вероятно, переводимого как «драконья кровь», и тогда транслитерация имени карлика Закхея из сказки Гофмана приобретает созвучную близость к имени трехголового змеиного царя из иранской мифологии, угнетателю персов и арийскому аналогу библейского Антихриста – Заххак («великий змей» с древнеперсидского)[30]. В связи с этим образ Цахеса Циннобера приобретает характер угрозы жизни Керепесского княжества.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Единственными людьми, не зачарованных чарами карлика, оказываются люди, которые становятся потерпевшими от последствий очарования Цахеса: иностранцы, покидающие обезумевшее княжество при первой же возможности, референдарий Пульхерий, чуть не покончивший с собой, также студенты Фабиан и Бальтазар, чью возлюбленную, Кандиду, тоже очаровал Цахес. Казалось бы, её отцу, профессору естествознания Мошу Терпину, должно быть очевидно неестество брака Цахеса с Кандидой, но как выясняется по мере действия новеллы, он представляет собой тот самый тип ученого, ограниченного своей предметной областью и укорененного в ней (отсюда грубоватый подтекст фамилии ученого от латинского словосочетания «tertia pin», переводимого как «трижды шпилька»), не мыслящего вне её и нелюбопытсвующего, потому и упорствующего в своей инерции мышления, как оказывается впоследствии, когда он сталкивается с вещами, невероятными с его устоявшейся точки зрения. Его очарованность Цахесом таким образом выводится по существу характера профессора, и Гофман так открывает не только последствия заносчивости бюрократии, не разбирающейся в вопросах управления, но и ограниченность научных кругов в Керепесе. Когда же открывается правда профессору, то Терпин, не вынеся лицезрения своего невежества, становится винным выпивохой и бражником, что безусловно не сулит ему ничего положительного в жизни.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Полную противоположность Мошу Терпину представляет собой волшебник Проспер Альпанус[31], берущий под своё покровительство студентов, очевидно, из побуждений навести порядок, равновесие и мир в маленькой стране. Он тоже является естествоиспытателем, но более широкого взгляда.

«Гофман дает этому магу говорящее о его способностях имя: Prosper AlPanus(os). Его можно перевести на русский примерно так: счастливо (или удачно) дополняющий Пана, т. е. известного греческого бога щедрой и могущественной природы. Это значит, что ему доступно сделать то, что не в состоянии сделать природа сама по себе <…> Имя Аль-Панус, дополняющий Пана, дано Гофманом обдуманно, он подчеркнул этим, что свободный разум дает человеку в руки силы, без подобного разума немыслимые и кажущиеся просто чудом. Он утверждает, что только разум, соответствующий своей истинной нравственной природе, в состоянии преодолеть и исправить ошибки разума ложного, сколь бы могущественными ни оказались результаты действия извращенного, люциферического разума. Гофман никогда с природой как таковой не связывает волшебства, колдовских сил и чар, природа — это область строгого детерминизма (могущего быть и неявным), а не свободы и произвола» (Л. А. Калинников «Э. Т. А. Гофман и И. Кант. Преодоление романтизма»).

Стоит заметить, что он готов постоять за себя и своё волшебство, но не самовольничает: за недоверие и ложное обыденное умствование в отношение чудес он наказывает Фабиана порчей одетой им одежды, от которой потом избавляет, передавая Бальтазару расколдующий фрак:

«Иммануил Кант в трактате о подлинном смысле Просвещения относительно складывающегося в таких условиях большинства писал: «Леность и трусость — вот причины того, что столь большая часть людей, которых природа уже освободила от чужого руководства (naturaliter maiorennes), все же охотно остаются на всю жизнь несовершеннолетними; по этим же причинам так удобно быть несовершеннолетним!» (Кант Я. Сочинения: в 6 т. Т. 6. С. 27.). <…> В этой связи весьма кстати вспомнить о Фабиане, предстающем как образец несовершеннолетия. Студент абсолютно верен догматической науке профессора Моша Терпина и готов напрочь изгнать из мира все чудеса вообще, не различая чудеса как таковые и чудеса, могущие быть научно объясненными и из разряда чудес могущие перейти в явления природы. «Я — человек просвещенный», — говорит он, — «и не допускаю никаких чудес». Потому-то, кстати, Фабиан не видит ничего противоестественного в тех ситуациях, где он сталкивается с эффектом Циннобера, назовем так это присвоение в пользу государства, в конечном счете, результатов творчества его граждан, осуществляемое Цахесом. В этой полнейшей некритичности заключено что-то совершенно ни с чем не сообразное. Фабиан просто не отличает реальности от того, что ему кажется реальностью. Он, например, страуса, разгуливавшего в прихожей у Проспера Альпануса, принимает за привратника и очень удивляется, когда тот цапает его за палец; и это повторяется по крайней мере дважды. Не случайно он поменял на все сто восемьдесят градусов свое отношение к чудесам, столкнувшись с необъяснимым удлинением своих фалд и рукавов. Творчество всегда сродни чуду» (Л. А. Калинников «Э. Т. А. Гофман и И. Кант. Преодоление романтизма»).

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Именно он помогает раскрыть чары феи Розабельверде и не безуспешно вступает в схватку с ней. Фея очень удивлена, что такой могущественный маг оказался ей в своё время незнаком:

«— Однако, любезный доктор, — воскликнула фрейлейн, — как могло статься, что мы давным-давно не познакомились, что наши пути ни разу не сошлись?

— Различие в воспитании, — ответил Проспер Альпанус, — различие в воспитании, высокочтимая фрейлейн, единственно тому виной. В то время как вы, девушка, преисполненная надежд, были в Джиннистане всецело предоставлены вашей собственной богатой натуре, вашему счастливому гению, я, горемычный студент, заключенный в пирамидах, слушал лекции профессора Зороастра, старого ворчуна, который, однако, чертовски много знал. В правление достойного князя Деметрия я поселился в этой маленькой прелестной стране».

«Эпизод этот стоит того, чтобы на нем остановиться чуть подробнее. Во-первых, когда Гофман говорит о годах студенческого воспитания Проспера Альпануса, нельзя не заметить, что он имеет в виду собственный студенческий опыт и что использует перифраз, заставляя Проспера слушать «лекции профессора Зороастра». Под Зороастром, который профессором быть не мог и лекций никаких никогда не читал, надо понимать профессора Канта — он в студенческие годы Гофмана действительно был старым ворчуном, однако чертовски много знающим. Слишком лобовым решением было бы именовать профессора Сократом: «прусским Сократом» еще при жизни стали называть Канта; а Зороастр вполне соответствовал сказочному персидскому Джиннистану, откуда якобы приходят и куда уходят феи…» (Л. А. Калинников «Э. Т. А. Гофман и И. Кант. Преодоление романтизма»).

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Впрочем, Проспер Альпанус, упоминая пирамиды, мог иметь в виду волшебника Зорастра из оперы «Волшебная флейта» австрийского композитора В.А. Моцарта, чью музыку любил Гофман. Оттого становится понятно, почему ученик Зорастра, победившего Царицу Ночи, представительницу власти матриархата, и её фей, смог победить такую же самостоятельно:

«- Как, — удивилась фрейлейн, — и вас не выслали, когда князь Пафнутий насаждал просвещение?

— Вовсе нет, — ответил Проспер, — более того: подлинное свое «я» мне удалось скрыть совершенно, ибо я употребил все старания, чтобы в различных сочинениях, которые я распространял, выказать самые отменные познания по части просвещения. Я доказывал, что без соизволения князя не может быть ни грома, ни молнии и что если у нас хорошая погода и отличный урожай, то сим мы обязаны единственно лишь непомерным трудам князя и благородных господ – его приближенных, кои весьма мудро совещаются о том в своих покоях, в то время как простой народ пашет землю и сеет. Князь Пафнутий возвел меня тогда в должность тайного верховного президента просвещения, которую я вместе с моей личиной сбросил как тягостное бремя, когда миновала гроза. Втайне я приносил пользу, насколько мог. То, что мы с вами, досточтимая фрейлейн, зовем истинной пользой. Ведомо ли вам, дорогая фрейлейн, что это я предостерег вас от вторжения просветительной полиции? Что это мне вы обязаны тем, что еще обладаете прелестными безделками, кои вы мне только что показали? О боже, любезная фрейлейн, да поглядите только в окно! Неужто не узнаете вы этот парк, где вы так часто прогуливались и беседовали с дружественными духами, обитавшими в кустах, цветах, родниках? Этот парк я спас с помощью моей науки. Он и теперь все тот же, каким был во времена старика Деметрия. Хвала небу, князю Барсануфу[32] нет особой нужды до всякого чародейства. Он – снисходительный государь и дозволяет каждому поступать по своей воле и чародействовать сколько душе угодно, лишь бы это не было особенно заметно да исправно платили бы подати. Вот я и живу здесь, как вы, дорогая фрейлейн, в своем приюте, счастливо и беспечально».

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Можно только удивиться тому великодушию, которое проявил Альпанус в должности руководителя просвещения после принятия решения об оставлении феи Розабельверде в Керепесе, когда он, не афишируя себя, смог её предупредить о предстоящей участи. Но, как ни странно, он завоевывает уважение феи тем самым и выясняет, что могущество карлика Цахеса заключается в трех волосках на голове, которые следует вырвать[33], что и делает Бальтазар для излечения окружающих от наваждения (не случайно возлюбленный Кандиды носит имя одного из новозаветных магов, шедших на поклон родившемуся Иисусу, совершая таким образом настоящее чудо Керепесу). Всё это, как ни странно, сообразуется алгоритмикой искоренения неправедности, выраженной в кораническом исламе: «Нет! Если он не остановится, Мы возьмём его за хохол, за хохол лживый, грешный!» (Коран, 96:15-16 (в переводе И. Ю. Крачковского)). В итоге Цахес бежит от разъяренной толпы и находит свою гибель в горшке[34]. Объяснение его смерти находят в том, что орден, зашитый к одежде карлика княжеским портным, придавливал его грудь (ср. махинации лжепортных в более поздней сказке Г.Х. Андерсена «Новое платье короля», приведшее к знаменитому восклицанию о голом короле). Подданные княжества с почетом провожают его в последний путь, как договорился маг с Розабельверде.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Однако договор Альпануса с Розабельверде не исчерпывается похоронами Цахеса: фея принимает участие в приготовлениях к свадьбе Кандиды и Бальтазара, который оказался достойным участи студента Ансельма из сказки Гофмана «Золотой горшок». Сам же волшебник перед отъездом в Индию к своим друзьям, министру Юхи, связанному как-то с Полярной звездой, магу Лотосу и принцессе Бальзамине (ещё одно явление гофманской растительной символики), дарит своё поместье Бальтазару, которое почти представляет собой технологический «умный дом» из нашей современности с климат-контролем в придачу, подтверждая тем самым один из афоризмов Д.Р.Р. Толкиена о том, что «проблема Машины выросла из проблемы Магии»:

«Кухня так устроена, что горшки никогда не перекипают и ни одно блюдо не подгорает, даже если ты на целый час опоздаешь к столу. Ковры, чехлы на стульях и диване такого свойства, что даже при самой большой неловкости слугам не удастся посадить на них пятно, точно так же там не бьется ни фарфор, ни стекло, какие бы великие усилия ни прилагала к тому прислуга, даже если начнет бросать посуду на каменный пол. Наконец, всякий раз, когда жена устроит стирку, то на большом лугу позади дома будет стоять прекрасная ясная погода, хотя бы повсюду шел дождь, гремел гром и сверкала молния».

Но какой же образ представляет в новелле возлюбленная Бальтазара – Кандида, чуть не ставшая жертвой чар Цахеса? Этот ответ содержится в описании её внешности:

«Сердце Бальтазара затрепетало от восторга, когда в доме Моша Терпина навстречу ему вышла Кандида в полном одеянии древнегерманской девы; приветливость и веселость были в ее взоре, словах, во всем ее существе, как, впрочем, и всегда».

Но её имя само по себе ирония над попытками устроить вульгарное возрождение германского духа и заодно предначертание стать одной из потенциальных жертв волшебной карьеры Цахеса:

«Кандида — выбеленная в меловом растворе тога, которую носили римляне, пожелавшие стать консулами. Отсюда же возникло слово «кандидат»»[35].

Очевидно, что Кандида – образ немецкого простонародья, насчет которого Гофман предчувствовал близящуюся социальную катастрофу. Она действительно проявилась в Германии, но готовилась не только там, но и в Австрии, точнее, в Австрийской империи, преобразованной в химерическую Австро-Венгрию по указке габсбургского императора Франца-Иосифа. Сходство судьбы несказочной Австро-Венгрии с Керепесом перед и накануне цахесовского переполоха подкрепляется венгерским названием страны, отъездом в это время некогда чувствовавших себя спокойно в княжестве представителей итальянской музыкальной диаспоры скрипача Сбьокки и певицы Брагацци и зачарованными Цахесом немецкоязычными бюргерами:

«Вся политика Франца-Иосифа была направлена на грубый и систематический слом многовековой системы империи Габсбургов, на уничтожение имперской сущности Австрии, а также на подрыв империй Германской и Российской.

Символично, что в 1857 г. Франц-Иосиф издал указ под названием «Это моя воля», по которому городские стены Вены – овеянные славой стены, дважды отражавшие атаки турок, а в 1848 году спасшие столицу от венгров – были снесены и заменены кольцом бульваров Рингштрассе. Хотя одновременно Наполеон III сносил стены Парижа, аналогичные процессы происходили и в других европейских столицах, но только в Вене эта акция имела столь варварский характер. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Копенгагене, ни в Риме, ни в Москве старые стены не сносили полностью. Император-вандал же символически разрушил всё великое австрийское прошлое. Вместе с венскими стенами он уничтожал и сам фундамент имперской политики десятков поколений своих предков.

Первый год правления Франца-Иосифа, ознаменованный блестящим подавлением революции и союзом с Россией, обещал многое. Однако, послушный новому канцлеру Шварценбергу, император вскоре взял иной курс. Да, внутри страны была упрочена имперская вертикаль правления при талантливом Александре Бахе, но вернувшийся в Австрию ее гений-хранитель Меттерних так и не получил официальной должности. Великий старец – рейнский немец, который путем невероятной эквилибристики сорок лет удерживал Австрийскую империю на своих плечах – в последние годы жизни мог лишь давать Францу-Иосифу советы, к которым тот не прислушивался. Антироссийская позиция во время Крымской войны, которой Франц-Иосиф кичился как своей черной неблагодарностью спасшему его трон Николаю I, стала притчей во языцех. Все дальнейшее правление Франца-Иосифа пройдет под знаком этой неблагодарности – всем, везде, во всем.

Власть Габсбургов в 1848 году спасли в основном славяне и румыны. Поначалу в благодарность они получили собственные имперские провинции. Однако полноценных гражданских прав они так и не дождались. «Вы получили в награду то же самое, что мы получили в наказание», – смеялись над ними кровожадные мадьяры. Уже очень скоро Франц-Иосиф показал свое истинное лицо. В 1859 г., вопреки призывам умирающего Меттерниха, он развязал несправедливую войну против итальянцев и был предан своим прежним союзником Наполеоном III. В итоге Австрия потеряла Ломбардию – жемчужину меттерниховского наследия. Сразу после этого Франц-Иосиф ликвидировал автономию сербской провинции Воеводина и Банат. Вместо нормальной имперской немецкоязычной бюрократии воеводинские сербы – народ с уже развитым самосознанием – были отданы в самое настоящее государственное рабство, илотство венграм. Сценарий повторился в 1866 г., когда драчливый Франц-Иосиф попытался помешать объединению Германии и в результате потерял Венецию. Правда, из-за скоротечности войны Бисмарк не смог осуществить свои изначальные планы по глубокой интервенции в Чехию и Венгрию. Вместо этого образовалась неустойчивая и очень опасная конструкция, когда десяток миллионов австрийских (а также лихтенштейнских) немцев остался за пределами общей родины – Германской империи. Австро-прусская война показала слабость австрийской армии и бюрократии. Нужно было срочно перестраивать внутреннюю структуру империи. Именно это и предлагал глава австрийского правительства Белькреди, советуя разделить империю на пять федеративных территорий. Это открыло бы путь к дальнейшему совершенствованию национально-территориального деления. Но вместо плана Белькреди в 1867 году был принят план Бейста, разделивший монархию на две части: рыхлое австрийское королевство из 14 провинций, не имевшее даже собственного официального названия (оно называлось «Страны и земли, представленные в рейхсрате»), и огромное олигархическое королевство Венгрия. Этот акт стал роковым не только для государства Габсбургов, но и для всего европейского и мирового порядка. <…>

Итак, в период с 1849 по 1867 годы Франц-Иосиф собственноручно уничтожил Австрийскую империю, создав на ее месте некое гнилостное образование – политический труп, который своими ядами национализма заразил и соседей: Германию, Италию, Россию, Турцию, балканские страны. Полвека брожения в тканях этого трупа привели к тому, что, когда его внешняя оболочка рухнула в 1918 г. под победоносными штыками освобожденных народов и войск Антанты, споры заразы разнеслись по всему миру» (М.В. Медоваров «Император – убийца империй»)[36].

Как и Цахесу Керепес, так и Австро-Венгрия оказалась колыбелью и вотчиной для множества европейских интернацистов, возвысившихся во власть и начавших свой отъем энергии толп, разжигая две мировые войны в Европе. Заметим, что Цахеса, одаренного феей, берет на воспитание не фея, а очарованный пастор. Хотя во многом за взращиванием европейских интернацистов стояли эмиссары библейства из католического Ватикана и ордена иезуитов, Гофман не ошибся в том, кому прежде всего будет поручено воспитание цахесов-интернацистов[37]:

«Именно в Австро-Венгрии получил воспитание Адольф Гитлер. Все его мышление, картина мира, мировоззрение – яркий слепок с того, чем дышали и жили венские немцы в начале ХХ века, с сочинений самозванца Ланца фон Либенфельса, шарлатана Гвидо фон Листа и сумасшедшего представителя «проклятой семьи» Карла Марии Вилигута. Патологический расизм, равно как и славянофобия, будущего фюрера были заложены в него, как и в миллионы его товарищей по несчастью родиться и жить в Австрии эпохи упадка. То же самое касается и Анте Павелича – будущего поглавника Хорватии, который по части размаха геноцида далеко переплюнул самого Гитлера; и Октавиана Гоги, трансильванского румына, способствовавшего тому, что межвоенная Румыния заразилась венгерской болезнью шовинизма и унитаризма, направленной теперь уже против самих венгров; и Бандеры вместе с Шухевичем и прочими садистами; и автора идеи создания еврейского государства в Палестине на костях и крови арабского мира Теодора Герцля; и открывших глубины ада внутри человеческой психики Зигмунда Фрейда, Леопольда Захер-Мазоха, Франца Кафки[38]». (М.В. Медоваров «Император – убийца империй»).

От этого становится понятным, как далеко Гофман заглянул в будущее своей страны: в образе Цахеса воплощен именно образ «маленького человека» фашизма[39] и интернацизма, который довлел над Германией в ХХ веке и владеет всем Западом всё еще в 21 веке. Именно Адольф Гитлер и его союзники по идеологии были подопечными цахесами «мировой закулисой», средствами которой идеологического, финансового и мировоззренческого приоритета они были выдвинуты (лишний довод в эту пользу даёт персидское прочтение имени подопечного феи Розабельверде). Когда, казалось бы, германскому нацизму вынесен был смертный приговор в Нюрнберге после его разгрома, украинские события 2014 года показали, что интернацизм в мире ещё пока никуда не делся. Также это выразилось в увековечивании имени Гитлера в наименовании одного из редких видов жуков[40] и было предвидено в следующих гофманских строках:

«И вот Розабельверде опять приблизилась к мертвому и мягким, дрожащим, исполненным глубокой жалости голосом сказала:

— Бедный Цахес! Пасынок природы! Я желала тебе добра. Верно, было безрассудством думать, что внешний прекрасный дар, коим я наделила тебя, подобно лучу, проникнет в твою душу и пробудит голос, который скажет тебе: «Ты не тот, за кого тебя почитают, но стремись сравняться с тем, на чьих крыльях ты, немощный, бескрылый, взлетаешь ввысь». Но внутренний голос не пробудился. Твой косный, безжизненный дух не мог воспрянуть, ты не отстал от глупости, грубости, непристойности. Ах! Если бы ты не поднялся из ничтожества и остался маленьким, неотесанным болваном, ты б избежал постыдной смерти! Проспер Альпанус позаботился о том, чтобы после смерти тебя вновь приняли за того, кем ты моею властью казался при жизни. Быть может, мне доведется еще увидеть тебя маленьким жучком, шустрой мышкой или проворной белкой, я буду этому рада! Спи с миром, крошка Цахес!».

Вот каким образом Гофман предвидел будущее своей страны и Европы в ХХ веке. Кстати говоря, неизвестно, чем бы закончилась сказка в случае, если бы Цахес и его протеже не были остановлены – неизвестно, что бы пришло на ум Розабельверде, да и Керпесом она через Цахеса не ограничилась бы и начала бы какую-нибудь свою зачарованную войну в сопредельные с Керпесом страны, ведь, как гласит сентенция французского католика-епископа Жерома де Анже из его антипротестантского сочинения «О причинах», процитированная в романе писателя Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», аппетит приходит во время еды. Но под определение цахесов, корыстных выдвиженцев и ненормальных людей, восхваляемых подкупными средствами и покровительством извне за счет общества, попадают многие политики не только прошлого, но и современности. Например, некоторые наблюдательные публицисты и журналисты нынешнего времени заметили, что таким подкупным выдвиженцем является Грета Тунберг, которую, видимо, раскручивают для пропаганды фашизма в эко-активистской оболочке, у которой нет пока что аналога ордена зелено-пятнистого тигра, хотя он как бы должен символизировать в глазах её возможных поклонников экологию:

«У Греты Тунберг нет главного, что было у Смит и Лычёвой. Она не выглядит естественно. То, что в их случае выглядело подозрением («наверное, не просто так выбрали именно эту девочку»), в нынешних реалиях превращается в стопроцентную уверенность. Лично Грета, скорее всего, искренна, учитывая ее диагноз. Люди с болезнью Аспергера не склонны к мистификациям и преднамеренной лжи, наоборот, они говорят то, что думают, невзирая на лица. А вот то, как Грете помогают путешествовать по международным мероприятиям и выступать на тему изменения климата, производит крайне нехорошее впечатление очень дорогой постановки.

Например, из Швеции в Нью-Йорк она добиралась на яхте «Малиция II», ранее носившей название «Эдмонд де Ротшильд». Первое название вызвано тем, что заказчиком яхты был глава французской ветви Ротшильдов, бывший работодатель Эммануэля Макрона Бенджамин де Ротшильд.

Яхта была выбрана, так как Тунберг не летает на самолетах, потому что от них очень большой «углеродный след». На «Малиции II» во время пересечения Атлантики, по требованию Греты, был опечатан дизельный мотор, который должен быть на каждом подобном плавсредстве в целях безопасности.

Молодец? Ну как сказать. Да, путешествие под парусом не оставляет углеродного следа. Но производство современной яхты из углепластика, не говоря о кевларовых парусах, оставляет довольно серьезный «углеродный след», который экоактивисты почему-то игнорируют. Так же, как они предпочитают не замечать, что производство и последующая утилизация солнечных батарей загрязняет природу ничуть не меньше, чем традиционные методы получения электричества. Стоимость яхты составляет, к слову, 4 миллиона евро, а один трансантлантический рейс оценивается в 40 тысяч евро.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Дональд Трамп в своем Twitter назвал Грету Тунберг «счастливой девочкой». У большинства детей и подростков мира нет возможности пересекать океан на построенной по заказу Ротшильдов яхте и выступать перед мировыми лидерами. Ее слова про «украденное детство» – это не более чем слова. У Греты Тунберг было прекрасное детство, насколько оно возможно с синдромом Аспергера – и впереди ее, действительно, ждет замечательное светлое будущее. <…>

Но хочется верить, что у девушки впереди действительно светлое будущее, многие дни и месяцы яхтинга, встречи с единомышленниками, выступления в парламентах и университетах и так далее. Вот только не надо называть это борьбой с глобальным потеплением, а уж тем более «искренним детским протестом». Это проект, причем очень дорогой и очень циничный» (Антон Крылов – «Больную шведскую девочку сделали пешкой в чужой игре»[41]).

Ещё одним впечатлением дежавю керепесского феномена с Гретой Тунберг в нашей действительности является наглядное подтверждение слов феи Розабельверде умершему крошке Цахесу насчёт его увековечивания жуком:

«Сотрудники Лондонского музея естественной истории назвали недавно открытый вид жука в честь получившей недавно широкую известность шведской школьницы и экоактивистки Греты Тунберг. Так ученые решили отметить заслуги девушки» (Дмитрий Истров – «В честь Греты Тунберг назвали новый вид жука»)[42].

И, наконец, журналист и публицист М.Ю. Соколов неожиданно для многих читателей поделился своими мыслями по поводу больной шведской девочки в своей статье под названием… «Грета Цахес, по прозванию Циннобер»[43], в которой привёл пришедшие ему на ум гофманские аналогии. Во всей истории с Гретой видно, что аналоги феи Розабельверде находятся где-то в нашей действительности. Но, может быть, именно эта история с Тунберг наконец сподвигнет людей нашего времени взять себя в руки, избавиться от наваждений извне, а заодно и начать читать Гофмана по-настоящему?

Ведь в самой Германии Гофману не повезло с популярностью своего творчества в противоположность с зарубежьем – от того, что он не был понят современниками в Германии, даже таким корифеем немецкой литературы, как И.В. Гёте, который считал их нездоровыми фантазиями[44]. Однако именно за эту нелюбовь к Гофману, за отказ от понимания его творчества современниками Гофмана в Германии последующие поколения немцев поплатились и созданием Австро-Венгрии, и Первой мировой войной, и восхождением к власти Гитлера с его войнами в Европе. Горькая судьба Германии в двадцатом веке, её нелюбовь к Гофману в прошлом и полное равнодушие к тому контексту, который несла его новелла «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер» немецким да и не только читателям – горький урок народам, не уважающим творчество и творческий потенциал своих достойнейших людей. Вот почему эта сказка[45] остаётся одним из сильных произведений Гофмана, актуальным по сей день.

«Выбор невесты»: выбор толпы

Социальных проблем касается Гофман и в «Выборе невесты» (1819). Эта новелла иносказательно иллюстрирует борьбу социальных высших кругов за власть над толпой, что было представлено противостоянием нескольких человек за кандидатуру в мужья Альбертины[46], дочери господина коммерции советника Фосвинкеля, чья фамилия голландского происхождения вполне едко соответствует её носителю, дословно переводящаяся как «лисий магазин». Среди женихов правитель канцелярии и школьный товарищ своего возможного тестя Тусман, олицетворяющий немецкого бюргера-обывателя, стремящегося к знаниям, что явно не указывает на злостность его скудоумия, на что намекает дословный перевод его фамилии с немецкого, означающий «такой человек»; барон Беньямин Дюммерль с древнееврейским именем «сын десницы (правой руки), любимый сын», в немецкой фамилии которого затерялась последняя «e», придающая ей указующее на характер аристократа значение «тупой», и которому помогает в продвижении его дядя Манассия, еврей-ростовщик; художник Эдмунд Лезен[47], чьи предки происходили из немецкой деревушки в Померании Лезен, опекаемый мастером золотых дел и ювелиром Леонгардом Турнгаузером[48], швейцарцем и другом отца художника.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

По ходу сюжета оказывается, что Манассия и Леонгард[49] – волшебники и имеют под собой реальных прототипов, причем Манассия жил в 16 веке под именем Липпольда, согласно рассказу Леонгарда, занимаясь чеканкой монет курфюрста Бранденбургского и ростовщичеством, пока не был обвинён завистниками в «подлом мошенничестве» и колдовстве в 1572 году. Он был сожжен на костре, и только покровительство дьявола, которому он продал душу, спасло его от смерти, и Липпольд стал вторым Агасфером[50] (не случайно Липпольд принял имя «Манассия», которое значит с древнееврейского «заставляющий забыть», намекая на своё нежелание раскрывать своё прошлое[51]). Леонгард Турнгаузер тоже долгожитель: в далеком 1580 году был тоже оклеветан завистниками и вернулся в Берлин лишь три века спустя из Саксонии. Каким образом он приобрел долгожительство, явно не указывается, но он сам говорит о своих «больших познаниях в медицине» (вполне возможно, что Леонгард ещё и естествоиспытатель-алхимик).

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Вот какой расклад сил обозревается в «Выборе невесты». Кажется странным, что Гофман вводит в число персонажей аналог еврея-ростовщика Шейлока из упоминаемой далее в новелле шекспировской пьесы «Венецианский купец», который не уступает в алчном характере венецианскому собрату. Но есть ещё одна немаловажная деталь: в помощниках у Липпольда оказывается мышь. Вспомним, что в растиражированной по всему миру сказке Гофмана «Щелкунчик и мышиный король» главным отрицательным персонажем была именно мышь, вернее семиглавый мышиный король и её мать. Становится ясным, почему в качестве противника на одном из рисунков Гофмана была нарисована тоже мышь.

Рисунок Э.Т.А. Гофмана ("Гофман верхом на коте Мурре сражается с бюрократией")

Рисунок Э.Т.А. Гофмана («Гофман верхом на коте Мурре сражается с бюрократией»)

По вышеприведенному рисунку Гофмана видно, против кого воевал он в течение своей жизни, восседая на своем питомце-коте Мурре, ставшим одним из главных персонажей гофманиады. Это была толпо-«элитарная» иерархия из филистеров всех мастей, которую объезжает «мировая закулиса». Также видно, что за «мировую закулису», вернее, за её веревочку уцепилась мышь, наличествующая у Гофмана как помощник Липпольда в «Выборе невесты» и связанная с отсылкой к одному из библейских эпизодов.

«Когда филистимляне, которые, согласно Гитцигу, были пеласгами, а значит, ариями, были наказаны за то, что удерживали ковчег Господень в своей земле, их жрецы и прорицатели сказали им: «итак сделайте изваяния наростов ваших и изваяния мышей ваших, опустошающих землю, и воздайте славу Богу Израилеву» (Первая книга Царств, 6:5). Филистимляне сделали пять золотых мышей и пожертвовали их Господу. Таким образом, они рассматривали мышь как символ божества, с которым у них ассоциировался Бог Израиля» (Сабин Баринг-Гоулд «Мифы и легенды Средневековья»)[52].

Сложится ложное впечатление, что на рисунке мышь дергает «наездника на филистере» и манипулирует им за веревочку, но это не так, иначе бы мышь была бы нарисована на его голове[53]. Удивительным оказывается ещё и то, что имена двух волшебников созвучны по значению: оба имени переводятся как «смелый, словно лев». Но швейцарец Леонгард вполне может считаться за бывшую часть «мировой закулисы», которая вдруг решила отделиться от остальной её массы и стать снова жречеством, или представителя розенкрейцерства, не связанного с масонством, иначе бы он не стал художника Лезена вообще наставлять по пути искусства. Тогда как Липпольд – лишь один из представителей периферии знахарской прослойки общества, чье управление человечеством доведено до финансового порабощения и паразитизма, узаконенного библейской доктриной «Второзакония-Исайи»[54].

Отметим, что при неудачном для себя столкновении с Леонгардом Липпольд начинает проклинать отца невесты так, чтобы Далес поселился в его доме. Далее Гофман вставляет в новеллу пересказ еврейской народной сказки[55] о Далесе, аналоге злыдней из белорусских и малорусских сказок (где, правда, бедняк, объект их внимания, от них избавляется), паразитирующем на бедноте и которому всё время не впору покупаемая ему одежда, и поясняет, что Далес – олицетворение разрастающейся нищеты, которое упоминается в еврейских преданиях и в среде талмудистов, являющейся последствием долговой ямы. Из этого можно заключить, что оружием заправил библейства в запугивании евреев и прочих народов является нищета, а в мировой экспансии – ссудный процент, порождающий долговые ямы. Но мы добавим к этому, что Далес – это ещё и олицетворение одержимой циничной жадности, которая является причиной любого рода паразитизма её носителя на его окружающих и их нищеты (что не осознается алчным Манассией-Липпольдом и остается мимо его внимания при упоминании Далеса) и которая определена итальянским поэтом Франческо Петрарка так:

«Жадный беден всегда».

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Но что же в итоге происходит? Леонгард вспоминает сюжет, связанный со жребием жениха, заключенным в одном из ларцов для женитьбы на богатой венецианке Порции, пьесы «Венецианский купец» Уильяма Шекспира: там действует еврей-ростовщик Шейлок, который даёт купцу Антонио ссуду по векселю с условием при невозврате долга в срок вырезать фунт мяса должника и в итоге был вынужден принять христианство по решению суда, инициированного из-за неуплаты Антонио в срок по причине кораблекрушения его купеческих грузов[56] (очевидно, что в пьесе решение суда мотивировалось не навлечь на еврейскую общину Венеции гонения из-за условий Шейлока). Понимая, как совпадает ситуация Альбертины с шекспировской драматургией, ювелир предлагает участникам противостояния тянуть жребий, скрытый в красивых и изящных шкатулках, подписанных надписями, угадывающими мотивы выбирающих, и невесту в итоге всего этого получит один из трех кандидатов, тогда как остальным будет вручен вместо неё подарок. Тем самым он освобождает Фосвинкеля от тягот с суматохой вокруг его дочери и дает возможность Лезену жениться на Альбертине.

Тусман, выбрав шкатулку с надписью «Кто выберет меня, получит гораздо больше, чем надеялся получить», получает интересную вещь, которую можно увидеть среди современных достижений электронной техники. Фактически Тусману был вручен аналог электронной книги и интернета, в которую действительно можно вложить не одну книгу, а почти не один десяток библиотек. Так что это лишний раз доказывает прозорливость Гофмана относительно будущего даже в самых щепетильных мелочах повседневности:

«Правитель канцелярии, вытащив книгу, громко вскрикнул от восторга, так как это было не что иное, как «Музыкальная война» Иоганна Бера.

— Видите, — сказал золотых дел мастер, — какую богатейшую, небывалую библиотеку приобрели вы благодаря вашему ларчику, причем библиотеку, которую вы можете постоянно носить с собой. С этой книжкой в кармане можете вы получить любое сочинение, какое только пожелаете иметь».

Дюммерль находит свой жребий из шкатулки с надписью «Кто меня выберет, будет счастлив сообразно своему вкусу» – напильник, превращающий обычные монеты в полновесные, что вызывает бурю эмоций у его дяди: это была его вещь, за которую он продал душу дьяволу несколько веков назад. Естественно, что между близкими родственниками вспыхивает ссора за этот волшебный предмет, напоминающий спекулятивный увеличитель стоимости ценных бумаг, биржевых котировок на ценные ресурсы и даже добытчик криптовалют из электроэнергии – одним словом, спекулятивный производный финансовый инструмент (дериватив). В итоге барон выталкивает Липпольда в шею. Это описывает тот самый момент истории, когда узурпация финансовых средств и рычагами управления первичными носителями библейства заканчивается, и обозначается их переход в руки тех, кто приходился им десятой водой на киселе.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Выбор невесты»

Невесту получает Лезен, не изменив мотиву последней шкатулки «Кто выберет меня, получит блаженство, о котором мечтал», но Леонгард отправляет его в Италию на изучение искусства, и отношения между молодым художником и дочерью прусского чиновника слабеют. Что же такого опасного мог заметить волшебник-ювелир в его невесте? Приведем её характеристику:

«Всякому, кто знаком с девицей Альбертиной Фосвинкель, известно, что она … воплощение юности очарования и грации, кроме того, как это свойственно берлинским барышням, одевается… по последней моде, берёт уроки музыки у господина Лауска, вслед за прима-балериной проделывает грациознейшие пируэты, послала на художественную выставку искусно вышитый тюльпан, окружённый незабудками и фиалками, иногда, особенно за чайным столом, проявляет склонность к чувствительности. Всякому также известно, что она аккуратно переписывает в альбом, в тисненом золотом сафьяновом переплёте, красивым бисерным почерком стихи и изречения».

Как мы уже заметили в самом начале, Альбертина – олицетворение обычного представителя толпы, так как она следует веяниям, характерным представителю толпы, и потому весьма заурядна. Так золотых дел мастер оставил Эдмунда наедине с искусством, а его возлюбленную – в неведении относительно будущего, и в этом случае она может либо измениться в характере, чтобы остаться со своим женихом, или найти себе нового кандидата в мужья, о котором сказано следующее:

«Замечают даже, что референдарий по судебным делам Глоксин, прекрасный молодой человек с тонкой талией, двумя жилетами и на английский манер завязанным галстуком, очень часто танцует зимой с девицей Альбертиной Фосвинкель на всех балах, а летом постоянно гуляет с ней под руку в Тиргартене и что коммерции советник любуется этой парочкой с истинно отцовским, довольным видом. Референдарий Глоксин уже сдал второй экзамен при суде и сдал отлично, что признали сами экзаменаторы, которые с самого утра изрядно мучили его или, как говорится, пробовали на зубок, а это бывает очень больно, особенно если зуб с дуплом. Этот-то экзамен и наводит на мысль, что референдарий лелеет мечту о браке, ибо он проявил особую осведомленность по части рискованных афер».

Толпе предоставляется «кот в мешке», который втянет её в аферы наподобие того, что сделал «великий комбинатор» и мошенник Остап Бендер, уважающий юридические нормы, с мадам Грицацуевой из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Но Гофман не делает окончательный вывод относительно дальнейшего пребывания толпы в бездумии и заключает: «Ну что же, поживем, увидим».

«Песочный человек»: пагуба трансгуманизма и одержимости

В магии и технологиях Гофман видел не только инструмент основы человеческого развития, но и оружие, которое можно употребить для опаснейших злонамеренных деяний. В его новелле «Песочный человек» (1816) ярко показываются и развертываются последствия такого применения высокоразвитых технологий. Изложение повествования представляется как переписка нескольких лиц. Натанаэль, главный герой новеллы, рассказывает о своём детстве в одном из своих писем: его отец, алхимик, участвует в зловещих опытах вместе с неким Коппелиусом, тоже алхимиком и при том колдуном, представляющимся в одержимом и неудержимом воображении Натанаэля Песочным Человеком[57], и погибает по его вине. Коппелиус скрывается из города, но потом появляется под видом пьемонтского механика и продавца барометров Джузеппе Коппола.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек»

Далее после смерти отца Натанаэль приезжает домой, к Кларе и Лотару, её брату, потом отправляется в Г., где обнаруживает, что его квартира и весь дом сгорели. Натанаэль переселяется в другой дом, прямо напротив дома профессора физики Спаланцани. Однажды к нему в комнату приходит Коппола и продаёт Натанаэлю карманную подзорную трубку, из которой последний наблюдает за дочерью Спаланцани – Олимпией. Натанаэля приглашают на праздник у Спаланцани, где тот собирается впервые показать всем свою дочь. Натанаэль влюбляется в Олимпию и хочет обручиться с ней, однако, когда он отправляется в квартиру Спаланцани, чтобы сделать предложение Олимпии, Натанаэль узнаёт во время ссоры Спаланцани и Копполы, что Олимпия — безжизненная человекоподобная кукла, в которую вложили глаза, сделанные Копполой вместе со Спаланцани при изготовлении автомата по подобию глаз, запечатлённых у Натанаэля. Увидев схватку двух механиков за созданный ими механизм, бегство Копполы и разбитую Олимпию, Натанаэль сходит с ума, и его перевозят в сумасшедший дом.

Рисунок Э.Т.А. Гофмана к новелле «Песочный человек»

Рисунок Э.Т.А. Гофмана к новелле «Песочный человек»

Гофман в этой новелле предугадал и разоблачил античеловеческую идеологию и антинаучную парадигму, которая пытается перешагнуть через человеческую природу технологиями и считает это за норму – трансгуманизм. Здесь нельзя не отметить, что и в двадцатом веке сравнительно недавно эта идеология рассматривалась как угроза. В частности, нельзя не процитировать отрывок из главы «Ксерокс и бесконечность» книги французского философа Жана Бодрийяра[58] «Прозрачность зла», где прямо и недвусмысленно говорится, возможно даже и с оглядкой на гофманскую новеллу о Песочном Человеке и пресловутое стекло Копполы:

«Подобно тому, как мы можем предположить, что очки или контактные линзы в один прекрасный день станут интегрированным протезом, который поглотит взгляд, мы можем также опасаться, что искусственный интеллект и его технические подпорки станут протезом, не оставляющим места для мысли».

Такими трансгуманистами предстают перед нами оккультист Коппелиус, чье имя образовано от итальянского слова «coppo» ― глазница, и однофамилец итальянского ботаника, зоолога и физика механик Спаланцани. Согласно оккультным суевериям Средневековья, глаза обладали магической силой и использовались при изготовлении колдовских зелий и смесей (например, свинца для заколдованных пуль в немецкой опере Карла Вебера «Волшебный стрелок»). Коппелиус для изготовления Олимпии, судя по внезапному признанию Спаланцани Натанаэлю накануне ссоры с оккультистом («Глаза, глаза он украл у тебя!»), использовал искусственно выращенные глаза, созданные по подобию глаз Натанаэля, а также через свою подзорную трубку поработил и загипнотизировал и глаза, и через них разум Натанаэля[59]. Таким образом изготовление Олимпии, сделанное как подобие процесса сотворения Евы из ребра Адама из библейского мифа, подчеркивается в новелле Гофмана как преступное античеловечное сатанинское деяние.

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек»

Иллюстрация С.А. Чайкуна к новелле Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек»

Но заправилы трансгуманизма протаптывают пути к его утверждению не только технологиями, но ещё и на основе сохранения и доминирования в обществе нечеловечных строев психики: одурманенного, демонического, биороботного и животного, вкупе с взращиванием одержимости. Об этом и говорит Гофман, когда описывает, что вскоре Спаланцани был вынужден оставить город и университет после этого случая из-за того, что Олимпия искусно скрывала свою механистическую сущность, и среди горожан «вселилась отвратительная недоверчивость к человеческим лицам», а значит повысилась наблюдательность и порицаемость к зомбированному «кукольному поведению»:

«У многих любовные связи укрепились и стали задушевней, другие, напротив, спокойно разошлись».

Но именно одержимое, неудержимое и устрашенное воображение главного героя сверх меры стало его же ловушкой, что указывается самим Гофманом: в имени главного героя «Песочного человека» заложена евангелическая аллюзия на одного из учеников Христа Нафанаила (с иврита букв. «дар», «дарованный» — дар Божий[60]) из Каны Галилейской, приведенного к Иисусу Филиппом. «Филипп находит Нафанаила и говорит ему: мы нашли Того, о Котором писал Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета. Но Нафанаил сказал ему: из Назарета может ли быть что доброе? Филипп говорит ему: пойди и смотри» (Ин. 1: 45—47). В противоположность евангельскому Нафанаилу гофманский Натанаэль оказался более восприимчив к колдовству Коппелиуса, чем к логике и рассудку, которым обладала его знакомая Клара, чьё имя происходит от латинского слова «ясная»:

«Все это чувствовали, ибо уже с первых дней пребывания Натанаэль показал полную перемену во всем своем существе. Он погрузился в мрачную мечтательность и предавался ей с такой странностию, какая за ним никогда не замечалась. Вся жизнь его состояла из сновидений и предчувствий. Он беспрестанно говорил, что всякий человек, мня себя свободным, лишь служит ужасной игре темных сил; тщетно будет им противиться, надо со смирением сносить то, что предначертано самим роком. Он заходил еще далее, утверждая, что весьма безрассудно полагать, будто в искусстве и науке можно творить по собственному произволу, ибо вдохновение, без коего невозможно ничего произвести, рождается не из нашей души, а от воздействия какого-то вне нас лежащего высшего начала.

Рассудительной Кларе все эти мистические бредни были в высшей степени противны, но все старания их опровергнуть, по-видимому, были напрасны. Только когда Натанаэль стал доказывать, что Коппелиус и есть то злое начало, которое овладело им с той минуты, как он подслушивал за занавесом, и что отвратительный сей демон ужаснейшим образом может смутить их любовное счастье, Клара вдруг сделалась весьма серьезной и сказала:

— Да, Натанаэль! Ты прав. Коппелиус – злое враждебное начало, он, подобно дьявольской силе, которая явственно проникла в нашу жизнь, может произвести ужаснейшее действие, но только в том случае, ежели ты не исторгнешь его из своего ума и сердца.  Покуда ты в него веришь, он существует и оказывает на тебя свое действие, только твоя вера и составляет его могущество»[61].

Финал новеллы Гофмана трагичен, но отрезвляющ не только для горожан, её персонажей, но и для читателей: после лечения в доме умалишенных Натанаэля возвращают в родительский дом. Все следы помешательства, казалось бы, исчезли. Клара и Натанаэль поднимаются на башню ратуши. Клара замечает странный куст, Натанаэль машинально опускает руку в карман, достаёт подзорную трубку Копполы и, посмотрев в неё, опять теряет рассудок. Он хочет сбросить Клару вниз, но Лотар её спасает. На безумные крики Натанаэля сбегается народ, в толпе маячит фигура Коппелиуса. Увидев его, Натанаэль с пронзительным воплем: «А… Глаза! Хорош глаза!..» — прыгает через перила и разбивается насмерть. Коппелиус исчезает в толпе. Клара обзаводится семьей, забыв о Натанаэле. В итоге участь Натанаэля оказалась антитезой уделу Лезена из «Выбора невесты» и плачевной из-за опытов Коппелиуса: колдун по отношению к студенту и его отцу выступил полной противоположностью Леонгарду Турнгаузеру, который был другом отца художника. Но ситуацию усугубило ещё и то, что у Клары, несмотря на свою адекватность и благоразумие, не было бдительности и пытливости ума, чтобы догадаться об источнике раздражения своего знакомого, подзорной трубке Коппелиуса, уничтожить её и тем самым спасти Натанаэля окончательно. А это означает, что окончательную точку в новелле Гофман предоставляет поставить самому читателю – дабы тому самому не пришлось стать жертвой очередных трансгуманистов вроде конструкторов Олимпии и разрушить их планы в жизни.

Так своей новеллой Гофман указывает на одержимость и наваждения как на явления, сопутствующие трансгуманизму и его технократическому засилию в виде и человекоподобных материальных роботов, и в виде их виртуальных компьютерных аналогов, и среды виртуальной реальности. Однако ни Германия, ни остальной Запад не вняли этому предупреждению и до сих пор расплачиваются за это, судя по продолжению опытов трансгуманизма и по сей день, одержимым невежеством[62] ученых и общества по отношению к писательскому художественному наследию, а также массовыми убийствами, в психике исполнителей которых прокручиваются и исполняются кровавые сценарии компьютерных игр-стрелялок. Знаково, что 22 июля 2016 года, почти спустя сто лет после публикации «Песочного человека» Гофмана, в мюнхенском торговом центре, который носит имя той самой куклы из гофманского произведения, – «Олимпия», произошло массовое убийство, исполнитель которого, подобно Натанаэлю, не раз сливал свою психику зрительным погружением в виртуальную реальность насилия и одержимости[63]. В частности, известно, что он «со временем всё больше погружался в мир компьютерных игр[64] — «шутеров», увлекаясь, в частности, игрой «Counter-Strike: Source». По сообщениям напарников по онлайн-играм, молодой человек выбирал в игровых чатах в качестве никнеймов слова вроде Hass («ненависть») и Amokläufer («массовый убийца») и высказывал антитурецкие и антисемитские оскорбления»[65].

Долго ли будет немецкое и во всём мире общество, невзирая на смысл произведений Гофмана, продолжать жить так дальше в подобном нечеловеческом духе, покажет время и проявленная сознательность каждого, только которой можно будет окончательно пресечь планы заправил мировой политики по сохранению и реализациям замыслов расчеловечивания. Нам остается напомнить читателю признание Гофмана в одном из писем другу своей юности Гиппелю:

«Как бы мне хотелось пробиться сквозь строй перевёртышей, сквозь толпы людей-автоматов, которые осаждают меня банальными пошлостями, — пробиться, хотя бы силой»[66].

«Щелкунчик и мышиный король»: рождественская победа над интернацизмом

Ведя речь о литературных произведениях Э.Т.А. Гофмана, нельзя обойти вниманием его растиражированную по всему миру сказку «Щелкунчик и мышиный король» (1816). Она стала практически популярной с самого момента её публикации в Европе и в Америке. В России она стала известной после того, как русский композитор П. И. Чайковский создал свой знаменитый балет «Щелкунчик» по её сюжету. В наше время можно сказать, что без неё не обходится ни один новогодний и рождественский праздник одновременно.

При этом вокруг неё сложился в кинематографе и на сцене особый культ[67], но вместе с тем нельзя не отметить одно странное обстоятельство: хотя сказка о Щелкунчике сделалась популярной, но она затмила по известности другие произведения Гофмана, даже сказку «Повелитель блох», действие которой тоже происходит в Рождество, и которая ничуть не уступает «Щелкунчику» по смыслу и даже её дополняет, что мы увидим далее в отдельном на неё анализе. Хотя было сделано немало хороших экранизаций «Щелкунчика», стоит отметить, что наличествуют экранизации и постановки некоторых режиссеров, в которых немало отступлений и искажений от смысла оригинала и которые не только отдаляют от зрителя оригинал, но и реализуют своекорыстные и порочные цели воздействия на него. Вот о чём свидетельствует рецензия на голливудский фильм «Щелкунчик и четыре королевства», вышедший в 2018 году:

«Знаете, откуда выходят ожившие оловянные солдатики в начале фрагмента мультфильма «Щелкунчик и четыре королевства»? Из Москвы. Именно под неё стилизовано Четвёртое королевство, которое якобы несёт угрозу остальным трём. Там есть все узнаваемые черты, присущие нашей столице – башни Кремля, золотые купола, и даже Собор Василия Блаженного. Спасает нормальные-то королевства от русской, то есть, простите, от оловянной угрозы, чернокожий Щелкунчик, объединяясь по такому случаю с мышами и их королём»[68].

Но и театрально-музыкальные подмостки не остаются иногда в стороне от любителей искусства, по едкому выражению самого Гофмана из его «Повелителя блох», «бросать черную тень на самые безобидные вещи»: в одном из своих интервью знаменитый художник и поклонник Гофмана М.М. Шемякин (который, кстати, написал либретто балета «Принцесса Пирлипат или Наказанное благородство» на музыку С.М. Слонимского по вставной сказке об орехе Кракатук, предыстории основного сюжета «Щелкунчика») упоминает о постановке «балета «Крепкий орешек» на музыку Чайковского – известного американского хореографа Марка Морриса. Там присутствует Принцесса Пирлипат, ее заколдовывают и расколдовывают. Но это абсолютно авангардный спектакль: заколдованный Щелкунчик оказывается в маске, в которой вратари играют в хоккей, а на Принцессу Пирлипат одевается маска поросенка. Сестру Машеньки пытаются изнасиловать под елкой. Родители пляшут, пьют виски и кока-колу»[69].

В своих дневниках композитор Г.В. Свиридов, по-настоящему читавший писателя М.А. Булгакова, так писал об участи его творчества, в частности, «Мастера и Маргариты» после его смерти:

«Дети тех, кто сжил со свету Михаила Булгакова, теперь ставят Булгакова, пишут о Булгакове, <…> причем ставят на свой лад, переделывая Булгакова, перелицовывая его, меняя смысл его книг на противоположный. <…> Идиоты и сознательные антихристиане уродуют, корежат, извращают книгу Булгакова. Приспосабливают ее для проповеди своих идей, диаметрально противоположных идеям Булгакова».

Точно такие же слова, но по отношению к Гофману и его сказке о Щелкунчике, подходят к её экранизациям и постановкам, переступающим через зрителей. Но потоку неправды не было бы нужды появится по отношению к этой сказке, если бы в ней не было заложено то, что находится вразрез с теми, кому он понадобился. Что же оказалось заложено в сказке о Щелкунчике? Мы уже упоминали в разборе «Выбора невесты» Гофмана его загадочный рисунок, где он со своим котом выступает против толпо-«элитаризма», за который уцепилась мышь, и то, что именно этот грызун был в помощниках у ростовщика Липпольда, а также цитату из библейской Первой книги Царств (6:5), которая послужила писателю подсказкой использовать именно этот образ для изобличения ростовщического интернацизма. Хотя сказка о Щелкунчике была написана на три года ранее этой новеллы в 1816 году, но и там в главном отрицательном герое, мышином короле, видится отражение этого контекста.

Начнём с повествователя предыстории Щелкунчика, сказки о принцессе Пирлипат, Христиана Элиаса Дроссельмейера, двоюродного дяди Щелкунчика. По роду занятий он старший советник суда и часовых дел мастер: это не раз подчеркивается в сказке в том числе и тогда, когда он появляется на часах перед Мари незадолго до сражения Щелкунчика с мышиной армией. Часовщик представляет собой полную противоположность Коппелиусу из «Песочного человека», если говорит:

«О святой инстинкт природы, неисповедимая симпатия всего сущего! — воскликнул Христиан Элиас Дроссельмейер. — Ты указуешь мне врата тайны. Я постучусь, и они откроются!».

Очевидно, что Дроссельмейер связан с надвигающимся Законом Времени[70]. Вполне возможно, что он является образом розенкрейцеров, внебиблейских христиан Западной Европы, которые впоследствии оказались в изгнании из своей родины и название которых присвоили себе самонадеянно масоны, по утверждениям французского философа Рене Генона[71]: не зря дядя Щелкунчика носит имя Христиан Элиас. Фамилия повествователя, «Дроссельмейер» («Droßelmeier») с немецкого переводится дословно как «дрозд-фермер» [72]. Поскольку эту фамилию носит сам молодой Дроссельмейер-Щелкунчик, и, как впоследствии окажется, в конце сказки он сам неожиданно являет себя принцем страны сластей, не будучи таковым в предыстории об орехе Кракатук, то мы не ошибемся, если укажем, что Гофман так назвал героя, намекая на сказку братьев Гримм «Король Дроздобород» (1812), главного героя которой также отвергла принцесса, как отвергла принцесса Пирлипат Щелкунчика. Одновременно это ещё эквивалент фамилии Леонгарда Турнгаузера из «Выбора невесты», если вспомнить её этимологию. Можно также отметить, что «Nussknacker» — это не только название деревянной куклы-игрушки в виде солдата, раскалывающей орехи, которую мастерили в немецкой Тюрингии в XVII–XVIII веках, а затем свозили на продажу в Нюрнберг, родину Дроссельмейеров, это ещё и немецкое название кедровки-ореховки – лесной птицы, питающейся кедровыми орехами и сосновыми семенами.

Щелкунчик для колки орехов, стилизованный под кедровку, израильского дизайнера Мориса Аскалона, родившегося в 1913 году в Венгрии с именем Моше Кляйн

Щелкунчик для колки орехов, стилизованный под кедровку, израильского дизайнера Мориса Аскалона, родившегося в 1913 году в Венгрии с именем Моше Кляйн

Сама предыстория сказки о Щелкунчике начинается с того, что у королевской четы родилась прелестная дочь Пирлипата. У новорожденной уже имелись два ряда маленьких, жемчужных и необыкновенно острых зубов, которыми она пребольно кусалась. Упоминая принцессу Пирлипат, нельзя не обратить внимание на её говорящее имя, которое могло произойти вариативно от слов «per-lepid?» («очень мило» (лат.)) и «perl?cidulus» («жемчужина» (лат.))[73]. Имя принцессы переводится и как «очень милая», и как «жемчужина», имея в виду сравнение её зубов с жемчугами. Пирлипата здесь символизирует западную (капиталистическую) модель экономики, которая исторически сложилась в условиях исторически сложившегося христианства. Принцесса уже родилась с зубками, способными щёлкать орехи, а орехи символизируют финансовые вложения. Вспомним «Сказку о царе Салтане…» А.С. Пушкина: «…Белка песенки поёт, / Да орешки всё грызёт, / А орешки не простые, / Всё скорлупки золотые, / Ядра — чистый изумруд…».

Придворный звездочет в предыстории об орехе Кракатук представляет собой образ европейского знахарства, приближенного к розенкрейцерам (образ-эквивалент звездочету «Сказки о золотом петушке» А.С. Пушкина), которое, несмотря на своё желание помочь неоднократно Дроссельмейеру, не смогло уберечь окружающих от своих управленческих ошибок. Это выразилось в том, что звездочет возвестил время для подготовки пира в честь рождения принцессы Пирлипат, которое было учуяно мышиной королевой.

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

В русском переводе сказки королеву-мышь называют Мышильдой, а её королевство Мышляндией. Но в оригинале совсем иные названия. Имя мышиной Королевы — «Mauserinks», созданное из сочетания немецкого «Maus» («мышь») и «Rinks» («катки»), которое есть только в английском языке, или звучного к нему немецкого «Rings» («вокруг») и переводящееся двояко: либо «мышиные катки», либо «окруженная мышами». Второй вариант перевода не самый плохой для обозначения монаршей особы. Имя мышиного королевства в оригинале — «Mausolien», которое опять сделано из сочетания немецкого с английским: «Maus» («мышь») и «Lien», которое означает «залоговое удержание». Буквальный перевод названия мышиного королевства — «Залоговое удержание мыши» или «Мышиное залоговое удержание». Залоговое удержание — правило удержания имущества до уплаты долга; право ареста имущества за долги; право удержание дохода и ареста всего имущества должника. Но само понятие «залоговое удержание» предусматривает дачу денег в рост, то есть взаймы под проценты. А это уже намек на доктрину «Второзакония-Исайи» и библейский образ мыши, о котором мы упоминали в разборе «Выбора невесты».

Конфликт между исполнительскими «элитами» Западной Европы и носителями библейства был выражен в истребительной войне родителей Пирлипат против мышей из-за съеденного мышами сала, по итогам которой королева мышей пригрозила разгрызть принцессу. Дядя Щелкунчика, которому поручили соорудить мышеловки, скажет горько далее по этому поводу, и его можно понять, зная о повредившейся судьбе его племянника:

«Лучше было съесть колбасу без сала и оставить в покое Мышильду со всей ее запечной родней».

«— Ну, дети, теперь вы знаете, — так продолжал на следующий вечер Дроссельмейер, — почему королева приказала столь бдительно стеречь красоточку принцессу Пирлипат. Как же было ей не бояться, что Мышильда выполнит свою угрозу — вернется и загрызет малютку принцессу! Машинка Дроссельмейера ничуть не помогала против умной и предусмотрительной Мышильды, а придворный звездочет, бывший одновременно и главным предсказателем, заявил, что только род кота Мурра может отвадить Мышильду от колыбельки. Потому-то каждой няньке приказано было держать на коленях одного из сынов этого рода, которых, кстати сказать, пожаловали чипом тайного советника посольства, и облегчать им бремя государственной службы учтивым почесыванием за ухом».

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

К слову сказать, кот Мурр – это кот самого Гофмана и персонаж его романа «Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах». Мы приводили выше рисунок Гофмана, где автор сказки о Щелкунчике верхом на своём питомце сражается против толпо-«элитаризма» и мыши, и становится понятным, насколько сильно этот рисунок завязан идейно на сказке о Щелкунчике: очевидно, что Гофман всецело был на стороне Дроссельмейеров и искренне сам хотел предотвратить угрозу Мышильды в отношении Пирлипат с помощью своего питомца.

Но представители семейства кошачьих не смогли предотвратить превращение Пирлипат в деревянную ожившую куклу. Как не оберегали малютку-принцессу от Мышильды – мышиной королевы, но та заколдовала её. Мышильда вместо обещанной угрозы раскусить Пирлипат, всего лишь, встав на задние лапы, «положила свою зловещую голову принцессе на лицо». Именно это прикосновение головы делает личико Пирлипат уродливым и превращает её в зомбированную куклу-щелкунчик[74]. Прелестное дитя превратилось в ужасного уродца, имеющего безобразную большую голову с огромным ртом от уха до уха, сидящую на маленьком сгорбленном туловище. Пирлипата беспрестанно плакала и успокаивалась только тогда, когда съедала орех. Поэтому няньки были вынуждены постоянно давать ей орехи. По мере того, как она росла, она становилась всё безобразнее, и у неё начала расти белая борода из хлопчатой бумаги. Пожалуй, нигде ещё не соединились опасения Гофмана относительно целостности человеческой психики, как в этот специфический образ превращения человека в зомби-биоробота (сказка о Щелкунчике писалась одновременно с «Песочным человеком», где кукла Олимпия искусно была замаскирована под живого человека).

Если вспомнить, что Пирлипат – образ западной экономики, то бумажная борода Пирлипат, растущая у неё до ритуала расколдовывания, – образ инфляции, бесконечное вынужденное наращивание денежной массы, вызванное наличием ростовщического процента в экономике. Т.е. показано, что Мышильда, как символ ростовщичества, которое прописано в Библии во «Второзаконии-Исайи», не могла не изуродовать принцессу.

Любопытно, что перед нападением Мышильды на Пирлипат «все вокруг было охвачено сном. Никакого мурлыканья — глубокая, мёртвая тишина, только слышно тиканье жучка-точильщика». Если в основном действе сказки куклы оживают, то в истории Пирлипат обратный процесс: живые герои из рассказа часовщика Дроссельмейера, наоборот, превращаются в куклы. Но если учесть, что «кукла Пирлипат» своими крепкими зубами, подобно Щелкунчику, разгрызает орехи, то можно предположить, что она сделана из того же, как и он, материала. Как мы помним, что сам Гофман в начале сказки прозрачно намекает, что Щелкунчик сделан из древесины, а точнее из липы. А это дерево очень любят личинки точильщика. Но в сказке куклы оживают и вновь превращаются в куклы неоднократно. Это эквивалентно превращению мёртвой древесины, из которой они сделаны, в живую древесину, то есть в живое дерево. Однако личинки жука-точильщика не паразитируют на живом дереве. Это удел совсем иных насекомых. Аналогично животному миру на мёртвой плоти паразитируют, к примеру, личинки мясной сине-зеленой мухи (всем известные опарыши), а наиболее известное насекомое, паразитирующее на живой плоти — это личинка овода.

Иллюстрация М.О. Рихтеровой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Иллюстрация М.О. Рихтеровой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Эта аналогия живой плоти с древесиной приводит к мысли о том, что орешек, который нужно было разгрызть для Пирлипат, очевидно был взят из определённого явления природы относительно растений. Мы не раз находили следы растительной символики в «Крошке Цахесе» и «Золотом горшке», но эта излюбленная склонность Гофмана обнаруживается и здесь, в «Щелкунчике». Самая первая ассоциация, возникающая по прочтению названия волшебного ореха «Кракатук», это индонезийский вулкан Кракатау, чье название происходит из яванского «rekatak» («трещать» с префиксом «ке»). Но возможно, что Гофман мог дать не просто говорящее название ореху. Вспомним упоминание Проспера Альпануса о его индийских друзьях студенту Бальтазару из «Цахеса». Там он упоминает некую поэму «Чарта-Бхада» («Chartah Bhade»). Несомненно, что это отсылка на «Чарта Бхада Шаста» («Chartah Bhade Shastah») (“Четыре Священных Писания”), являющиеся подделкой Джона Софония Холвелла (1711–1798), английского хирурга, работавшего в Индии, из его книги «Интересные исторические события, связанные с провинциями Бенгалии и Империей Индостан» («Interesting historical events, relative to the provinces of Bengal, and the empire of Indostan») (1765), выводимые как якобы древнейший памятник монотеизма, забытого в Индии, и отвечавшие деизму Вольтера и другим взглядам идеологов эпохи Просвещения в Западной Европе[75].

Учитывая упоминание такого экзотичного элемента в «Цахесе», зададимся вопросом: интересовался ли по-настоящему Гофман вообще Индией и санскритом в частности, если название ореха Кракатук созвучно санскритскому слову «कर्कटाख्या» («каркатакхйа»)[76], которое обозначает чернильный орешек (галл или цецидию), патологическое новообразование на органах растений, приводящее их к тяжелым порокам развития во внешнем виде, вызываемое особыми видами возбудителей-паразитов (вирусы, бактерии, грибы, черви, насекомые) и служащие для них средой обитания и источником пищи? Мы не исключаем такую этимологию волшебного ореха в сказке: такие чернильные орешки используются в дерматологии, и, следовательно, Кракатук как галл мог помочь при лечении болезни кожи и внешности принцессы Пирлипат. Но, кроме этого, характерной чертой такого орешка должна быть твердость, которая была у ореха Кракатук. Гофман был писателем, его главным рабочим инструментом было гусиное перо. Чернила же в ту пору добывались из дубового чернильного орешка. Производился этот галл орехотворкой Cynips tinctoria. Именно дубовый галл по признаку твердости подходит под описание ореха Кракатук.

Но зачем Гофману понадобился этот чернильный орешек? Дело не только в лекарственных свойствах орешка, помогающих при кожном заболевании, которым страдает принцесса Пирлипат. Если следовать приемам симпатической магии, то подобное должно лечится подобным. Для излечения принцессе нужно было съесть ядрышко ореха Кракатук (чернильного галла). Однако его «ядрышком» является личинка орехотворки. То есть Пирлипат должна уничтожить личинку, которая и явилась причиной её болезни. Уничтожив причину, принцесса излечивается. При этом Гофман уподобляет Пирлипат растению. Если следовать гофманской сюжетной логике, то живая принцесса — это ожившая деревянная кукла. А ожившая мертвая древесина — это живое дерево.

Если же перейти к возбудителю болезни принцессы, Мышильде, возникнет вопрос, по какой причине её уподобили орехотворке Cynips tinctoria. Очевидно, что для облика сказочного носителя болезни употреблен лишь библейский образ мыши. Это ясно потому, что сами по себе мыши не подходят под определение паразитических животных в природе уже хотя бы потому, что прекрасно могут обходиться и без «хозяина» (в их случае человека и его жилища), устраивая себе норки в поле или в лесу и заготавливая с осени достаточный запас зерна. Мыши никогда не наносят человеку прямого вреда (то есть вреда, ведущего к потере здоровья и самой жизни). Вред, наносимый мышами, можно отнести к разряду вреда косвенного (через уменьшение количества продуктов, запасённых на зиму человеком, а также через порчу его вещей и предметов обихода).

Но насекомое орехотворка Cynips tinctoria жёстко связано с некоторым ограниченным набором растений. Уничтожение этих растений приводит к тому, что у орехотворки прекратится воспроизводство потомства, что повлечёт за собой гибель подвида насекомого в течение одного сезона. Вред же, наносимый орехотворкой дубам, к примеру, может быть очень значительным, и при критическом количестве чернильных галлов на одном дереве, может наступить преждевременный (среди лета) листопад, а в дальнейшем очень вероятна даже и гибель дерева. Можно сказать, что орехотворки столь же опасны для деревьев, как опасен овод для рогатого скота, личинки которого, как известно, также паразитируют внутри тела хозяина, подчас (при большом критическом их числе) приводя организм к серьёзной болезни и даже к гибели. Получается, что Гофман выбрал золотую середину, выразив одну их глубинных черт библейства, паразитизм, в сказке о Щелкунчике в образе некоего гибридного сказочного существа, внешне выглядящее как мышь, но являющееся насекомым-паразитом орехотворкой по своей внутренней сути. Вот почему название ореха никак не связано со съедобным и аналогичным галлу лечебным орешком белого лотоса («padmini» по-санскритски), который считался в Индии и древнем Египте священным растением. Отсюда и хлопчатобумажная борода кукольной Пирлипат, которая на чернильных галлах иногда проявляется в виде внешнего покрытия волосками, и фамилия главного героя сказки от птицы, питающейся не только орехами, но и насекомыми.

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Но вернёмся к повествованию истории о принцессе Пирлипат. Придворный астроном находит способ, как расколдовать дочь короля. Для этого нужно было найти чрезвычайно крепкий, волшебный золотой орех, на котором бы была надпись на китайском «Кракатук», и того, кто сможет этот орех расколоть. На их поиски король отправляет вышеупомянутого астронома и придворного часовщика Христиана Дроссельмейера. Им в итоге удаётся найти волшебный орех Кракатук, и того, кто сможет расколдовать принцессу Пирлипату. Астроном сообщает, что этим молодым человеком, должен стать племянник часовщика, сын Кристофера Дроссельмейера.

Своеобразна история нахождения ореха Кракатук, который искал Христиан Дроссельмейер вместе со звездочетом в течение пятнадцати лет и который оказался у Кристофера, его двоюродного брата, игрушечного мастера, токаря по дереву, лакировщика и позолотчика. Как рассказывает Кристофер:

«Много лет тому назад, в сочельник, пришел сюда неизвестный человек с полным мешком орехов, которые он принес на продажу. У самых дверей моей лавки с игрушками он поставил мешок наземь, чтоб легче было действовать, так как у него произошла стычка со здешним продавцом орехов, который не мог потерпеть чужого торговца. В эту минуту мешок переехала тяжело нагруженная фура. Все орехи были передавлены, за исключением одного, который чужеземец, странно улыбаясь, и предложил уступить мне за цванцигер тысяча семьсот двадцатого года. Мне это показалось загадочным, но я нашел у себя в кармане как раз такой цванцигер, какой он просил, купил орех и позолотил его. Сам хорошенько не знаю, почему я так дорого заплатил за орех, а потом так берег его».

Цванцигер (нем. zwanziger) — обозначение числительного «двадцать» в немецком языке. Так называется монета номиналом в 20 крейцеров, на которых чеканились кресты (нем. «kreuz»)[77]. На этом фоне странно, что некто продал орех взамен на 20 крейцеров 1720 года: согласимся, что год давний, и вдобавок число двадцать фигурирует дважды. Но возможно, речь идёт о каком-то специфическом обмене. Если это намек на год, то в 1720 году действительно произошло создание в китайском Кантоне (Гуанчжоу) торговой компании «кохонг», получившей монополию на торговлю с иностранными купцами – предположительно после этого момента орех Кракатук с уже имевшими китайскими письменами был вывезен из Китая неизвестным торговцем. Заодно 1720 год является предуказанием на будущее участие китайских бенефициаров в создании ФРС в начале 20 века золотом[78] – не случайно Кристофер по старой привычке кроет орех позолотой. Причём доля ФРС на 88,8% – это золото Российской Империи, а остальные 11,2% принадлежат, в основном, китайским бенефициарам. Вот потому-то Кракатук имеет на своей скорлупе надпись китайскими буквами.

Но номинал двадцати на серебряной монете неизвестного торговца орехами явно содержит некий ситуативный намек, а потому в рассказе для Кристофера значения не имело то, где был сделан цванцигер и что на нём было отчеканено, – им подчёркивается факт его внезапного обнаружения под нужную ситуацию, хотя на двадцати крейцерах чеканились разные символы[79], помимо крестов. Этот намёк касается 20 счетных единиц серебра в монете, упомянутые у историка античности Плутарха в «Сравнительных жизнеописаниях»:

«Есть такая байка, будто в 75 году до нашей эры 25-летний Юлий Цезарь пересекал на корабле Эгейское море и попал в пиратский плен. Согласно Плутарху, пираты затребовали выкуп в 20 талантов серебром (примерно 620 кг серебра или 600 тысяч долларов в переводе на нынешние деньги) и Цезарь рассмеялся прямо в их суровые пиратские лица. А потом сказал, что они не имеют представления, кто к ним попал и потребовал увеличить сумму до 50 талантов (1550 килограмм серебра), потому что 20 талантов — это так мало, что просто даже стыдно.

Пираты, естественно, кочевряжиться не стали, и Цезарь отправил одного из своих людей за серебром, которое надо было собрать за 38 дней. Прошло несколько дней, и Цезарь стал обращаться с пиратами, как со своими подчинёнными. Даже потребовал, чтобы те не смели разговаривать между собой, когда он будет спать. Первые дни неволи он посвятил написанию речей и поэм, которые потом зачитывал пиратам. Потом пристрастился играть с пиратами в их игры и стал участвовать в их делах, как будто примерял на себя роль капитана. В конце концов, морские разбойники прониклись к нему уважением и предоставили ему свободу — в пределах корабля и своего острова, конечно.

Хотя Цезарь держался с похитителями, можно сказать, дружески, сам факт пребывания в плену ему совершенно не нравился. Он неоднократно предупреждал своих похитителей, что как только окажется на свободе, вернётся и всех их казнит. Пираты хихикали — они не знали, что Цезарь слов на ветер не бросает. К назначенному сроку выкуп привезли, Цезарь вернулся домой, собрал небольшой флот и вернулся на остров, где его держали. Пираты явно не приняли предупреждения всерьёз, поскольку оказались на прежнем месте. Все они были схвачены и, как и было обещано, казнены. Цезарь вернул свои 50 талантов, прихватив заодно и остальные пиратские сокровища.

Исторические документы говорят о том, что Цезаря удерживали на небольшом острове Фармакусса (Фармакониси) в Додеканесском архипелаге. Пираты потребовали крупный выкуп в 50 талантов (300 тысяч римских денариев). Версия Плутарха, будто Цезарь по собственной инициативе увеличил сумму выкупа с 20 талантов до 50, наверняка неправдоподобна. Античные авторы красочно описывают пребывание Гая на острове: якобы он шутил с похитителями и декламировал им поэмы собственного сочинения. После того, как послы городов Азии выкупили Цезаря, он немедленно снарядил эскадру для пленения самих пиратов, что ему удалось сделать. Захватив своих похитителей, Гай просил судить и наказать их нового наместника Азии Марка Юнка, но тот отказался. После этого Гай сам организовал казнь пиратов — они были распяты на крестах»[80].

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Хотя 20 мер серебра было ценой, за которую, согласно библейским и кораническим преданиям, Иосифа Прекрасного отправили в рабство завидовавшие ему братья, наиболее вероятен намек на рассказ Плутарха о пиратах и Цезаре, в котором одна из сторон сделки в 20 мер серебра обладала наиболее объемлющей осведомленностью, позволившей поставить противоположную в невыгодные той условия, а то и вовсе с ней расправиться. Такой осведомленной стороной является как раз неизвестный торговец, который продал Кракатук Кристоферу Дроссельмейеру. Он более не появляется в дальнейших событиях «Щелкунчика», но его роль предстоит оценить, если разберем, как Кракатук должен был излечить Пирлипат:

«У ореха Кракатук было такая твердая скорлупа, что по нему могла проехаться сорокавосьмифунтовая пушка и не раздавить его. Этот твердый орех должен был разгрызть и, зажмурившись, поднести принцессе человек, никогда еще не брившийся и не носивший сапог. Затем юноше следовало отступить на семь шагов, не споткнувшись, и только тогда открыть глаза».

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Иллюстрация Л.А. Гладневой к сказке Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Если мы уподобим заколдованное состояние принцессы Пирлипат зараженной пороками библейства, то очевидно, что в изложенном звездочетом сценарии Пирлипат уподобляют библейской Еве, но орех играет роль антипода яблоку, плоду грехопадения из библейского мифа, а семь шагов назад означает откат в её изначальное неиспорченное состояние, так как семь – число, не раз встречающееся в Библии (например, семь народов Ханаана). Получается, что орех нужно было разгрызть, исполнив обряд, направленный против грехопадения из библейского мифа, который должен потребовать для этого в качестве исполнителя простолюдина, носящего башмаки (а значит не стесненного сословными преградами), и молодого юношу.

После того, как был найден нужный орех и исполнитель обряда, сын Кристофера Дроссельмейера, казалось бы, история с Кракатуком должна была закончиться свадьбой, но в самый последний момент…

«…тут из подполья с отвратительным писком и визгом вылезла Мышильда. Молодой Дроссельмейер, опустивший было ногу, наступил на нее и так споткнулся, что чуть не упал.

О, злой рок! В один миг юноша стал так же безобразен, как до того принцесса Пирлипат. Туловище съежилось и едва выдерживало огромную бесформенную голову с большими вытаращенными глазами и широкой, безобразно разинутой пастью. Вместо косы сзади повис узкий деревянный плащ, при помощи которого можно было управлять нижней челюстью.

Часовщик и звездочет были вне себя от ужаса, однако они заметили, что Мышильда вся в крови извивается на полу. Ее злодейство не осталось безнаказанным: молодой Дроссельмейер крепко ударил ее по шее острым каблуком, и ей пришел конец.

Но Мышильда, охваченная предсмертными муками, жалобно пищала и визжала:

— О твердый, твердый Кракатук, мне не уйти от смертных мук!.. Хи-хи… Пи-пи… Но, Щелкунчик-хитрец, и тебе придет конец: мой сынок, король мышиный, не простит моей кончины – отомстит тебе за мать мышья рать. О жизнь, была ты светла – и смерть за мною пришла… Квик!

Пискнув в последний раз, Мышильда умерла, и королевский истопник унес ее прочь.

На молодого Дроссельмейера никто не обращал внимания. Однако принцесса напомнила отцу его обещание, и король тотчас же повелел подвести к Пирлипат юного героя. Но когда бедняга предстал перед ней во всем своем безобразии, принцесса закрыла лицо обеими руками и закричала:

— Вон, вон отсюда, противный Щелкунчик!

И сейчас же гофмаршал схватил его за узкие плечики и вытолкал вон.

Король распалился гневом, решив, что ему хотели навязать в зятья Щелкунчика, во всем винил незадачливых часовщика и звездочета и на вечные времена изгнал обоих из столицы. Это не было предусмотрено гороскопом, составленным звездочетом в Нюрнберге, но он не преминул снова приступить к наблюдению за звездами и прочитал, что юный Дроссельмейер отменно будет вести себя в своем новом звании и, несмотря на все свое безобразие, сделается принцем и королем. Но его уродство исчезнет лишь в том случае, если семиголовый сын Мышильды, родившийся после смерти своих семи старших братьев и ставший мышиным королем, падет от руки Щелкунчика и если, несмотря на уродливую наружность, юного Дроссельмейера полюбит прекрасная дама. Говорят, что и в самом деле на святках видели молодого Дроссельмейера в Нюрнберге в лавке его отца, хотя и в образе Щелкунчика, но все же в сане принца».

Очевидно, что Мышильда каким-то образом была осведомлена, что Пирлипат будут лечить, и решила этому воспрепятствовать, что у неё фактически получилось: и юный Дроссельмейер оказался сам заколдован, и принцесса не была вылечена до конца, поскольку был ей возвращен лишь только внешний облик из-за разрушенного обряда излечения, а внутренне она не изменилась из-за этого с момента метаморфозы в живую деревянную куклу, судя по её отказу даже принять кандидата в женихи. Поэтому принцесса Пирлипат – символ властных структур общества, превратившихся после столкновения с Мышильдой в толпо-«элитарные» с соответствующей логикой поведения.

Эти метаморфозы можно сравнить с теми событиями, которые произошли с нашей страной вскоре после событий по созданию МФС китайскими и российскими капиталами (предшественник ФРС). Золотой орех Кракатук, который расколол молодой человек и скормил его сладкое ядро принцессе – это не что иное, как вложенные Николаем II для создания «золотого пула» России Лиги наций 48,6 тонн золота в «уставной капитал» МФС. Однако в результате манипуляций Ротшильдов золото осело в ФРС в США незадолго до Первой мировой войны. Так монархи Германии и России были выбраны в качестве «жертвенного агнца» для «исцеления» Пирлипат, вернее западной (капиталистической) модели экономики как инструмента управления библейства, и были пущены Первой мировой войной в расход с последующими смутами в Германии и России. Заметим, что сами императоры не осознавали, какую роль они во всём этом «спектакле» играют – в сказке ясно сказано, что юный Дроссельмейер производил свой ритуал с закрытыми глазами.

Теперь вернемся к таинственному коварному некто, который продал орех Кракатук отцу юного Дроссельмейера. Мы не ошибемся, если назовём его осведомителем Мышильды или даже её скрытым союзником, так как на его месте можно представить, как обрушить замысел по излечению принцессы – ведь по успешному итогу разгрызания ореха Кракатук всё колдовство Мышильды было бы разруше